Баоса вспомнил про вчерашний рубль, оставленный на столике, и начал искать его, но так и не разыскал. Тогда он достал из своей кожаной сумки, где хранились пушнина, деньги большого дома, серебряный рубль и вернул чолчинскому охотнику. А ночью, когда большой дом уснул крепким пьяным сном, Баоса зажег жирник, поставил перед священным жбаном, поклонился три раза и затих.
— Ты великий, ты священный жбан, — прошептал он после долгого молчания. — Тебя создал шаман, равного которому нет на земле, он создал тебя, чтобы ты помогал его роду Заксор выжить на земле и размножиться. Ты помогал нам на охоте, на рыбной ловле, приносил достойным счастье, больным здоровье. Ты честно исполнял желание великого шамана. Потом люди других родов, умиравшие от болезней, начали просить помощи, и ты щедро дарил и людям других родов счастье и здоровье. Ты был щедр, ты был добр ко всем, и тебя признали все нанай Амура, Сунгари и Уссури. Ты был честен, как и твой отец, великий шаман, за щедрые угощения ты щедро выполнял просьбы молящихся и, кроме угощения, ты никогда и ничего не требовал. Если бы ты потребовал, то кто-нибудь из нас услышал твое требование. Ты не требовал, да и требовать не мог. За то, что даруешь человеку радость выздоровления, счастье зачатия детеныша, счастье обретения зрения, ты разве осмелишься попросить какое-нибудь вознаграждение? Нет, не можешь. Ты честен, священный жбан, но тебя пятнают нечестные люди. Как это ты терпишь? Почему не разразишься гневом на них? Или, может, тебе так и хочется, чтобы люди деньги платили за исцеление? — Баоса выжидательно замолчал, поклонился и спросил: — Где же твоя прежняя честность, священный жбан? Если Турулэн берет деньги с молящихся с твоего согласия, то я все равно не буду их брать. Я сейчас лягу, усну, и ты мне все объясни, я хочу знать правду.
Баоса потушил жирник и залез под одеяло. Спал он плохо, ворочался с боку на бок, тревожные мысли о священном жбане, Турулэне рассеивали сон. Утром он проснулся с тяжелой головной болью, ломило поясницу, ныли ноги — вернулась старая болезнь.
При больном хозяине дома неудобно было молиться священному жбану, поэтому жбан и двуликого бурхана перенесли в дом Полокто.
Баоса заболел не на шутку, поясницу ломило так, что нельзя было глубоко вздохнуть, кашлянуть. Агоака прикладывала к пояснице мешочек с горячим песком, но это не помогало. Старик лежал на спине и боялся делать лишнее движение, чтобы не вызвать боль. Рядом с ним постоянно находились Богдан с Хорхой, они приносили ему все новости, и Баоса знал все, что делается в стойбище.
«Не попраздновал как следует, — с горечью думал старик. — Не успел даже счастье внуку вымолить. — И опять его охватывала тревога, которая пришла в то утро болезни. — Неужели это проделки священного жбана? Может, он рассердился за мою резкость?»
А мальчишки не понимали тревог деда и наперебой пересказывали все услышанное и увиденное.
— Хунгаринский охотник привез такую смешную чушку, что все смеялись над ней, черная сама и с желтыми полосами, — похохатывал Богдан, вспоминая полосатую жертвенную свинью.
— А я видел, как двое палками дрались, — сообщал Хорхой, — они даже не пьяные были. Ох, ловко дрались! Трах! Тах, тах тах, тах! Так ловко, так ловко, надо нам, Богдан, научиться так драться.
— Дедушка, я видел, как мэнгэнский охотник деньги совал Ойте, чтобы он передал отцу. Ойта отказался, не взял. А в это время отец Ойты вышел и взял деньги.
— Это было сегодня? — хриплым голосом спросил Баоса.
— Да, сегодня.
Баоса сбросил с себя одеяло, медленно сел, от натуги и боли у него струился пот с желтого лица. При помощи внуков надел теплый халат, подпоясался, попросил принести какую-нибудь палку и, когда Хорхой принес половину галтухина,[42] он, опираясь на нее, встал на ноги и заковылял к выходу.
На улице дул холодный низовик, высокие волны со снежным гребнем катились по реке, по небу низко плыли растрепанные лохматые куски черной тучи.
Баоса на улице зашагал увереннее, даже пнул ногой вертевшуюся под ногами суку. Осторожно взобрался на крыльцо деревянного дома Полокто, открыл дверь и вошел. Среди пьяного шума, толкотни Полокто все же заметил отца и подбежал к нему. Баоса молча размахнулся палкой-гултухин и ударил по плечу сына. Когда тот согнулся от боли и подставил спину, посыпались удары по спине.
— За что, отец? За что бьешь, при народе срамишь?! — кричал Полокто, увертываясь от ударов.
— Это ты посрамил меня! — выдыхал тяжело Баоса. — Это ты посрамил мое честное имя! Ойта, Дяпа, Калпе, Пиапон и ты сам, собачий сын, сейчас же при мне вынесите на берег священный жбан, погрузите на большой неводник и сейчас же отвезите в Хулусэн. Быстро двигайтесь! А ты все деньги, у кого брал за моление, верни. На моих глазах верни!