— Бачигоапу сагди ама,[43] - поздоровался сам уже пожилой, рано поседевший Яода. Баоса обнял и поцеловал племянника, посадил возле себя. Агоака подала раскуренную трубку. Яода рассказал хулусэнские новости, порасспросил о житье-бытье в Нярги. Подали столик, еду, разогретую водку.
— Отец послал меня к тебе, — начал Яода после первой чарочки водки. — Отец говорит, жизнь с каждым годом становится дороже и дороже, с появлением денег жизнь стала совсем тяжелая…
— Честно жить, своими руками, ногами, глазами кормить себя всегда было тяжело, — недовольно перебил Баоса.
— Верно, верно, — поспешно согласился Яода. — Отец говорит, приезжие стали мало привозить с собой продуктов, а их кормить надо, откуда брать столько муки, крупы? Поэтому ничего зазорного нет, что мы берем деньги, на них мы кормим их же хозяев.
— Они привозят сколько свиней, куриц, водки, разве этого мало? Этого всегда хватало!
— Отец говорит…
— Пусть что хочет говорит, он обманщик, так ему и скажи. Сам ведь тоже зарабатывал эти серебряные рубли, знает, каких трудов и пота требуется для этого. И как он смеет требовать от своих же братьев и сестер денег?
— Отец сказал…
— Я сказал, если он будет еще брать деньги, я отказываюсь больше брать этот жбан. Он опоганен вами!
— Опомнись, это же священный жбан.
— Был священный, да вы опоганили!
Разговор не клеился, рассерженный Баоса кричал на весь дом, не давал говорить Яоде. Потом лег в постель, укрылся одеялом и заснул. Утром он холодно попрощался с Яодой и уехал с внуками проверять снасти. Всю дорогу он молчал, блуждающим взглядом осматривал окрестность, низкие берега, тальники, тянувшуюся цепочку телеграфных столбов. Богдан попытался разговорить его, расспрашивал о том, о другом, и дед был вынужден отвечать. Постепенно Баоса разговорился.
— Знаю, вы хотите, чтобы я что-нибудь рассказал, — усмехнулся он. — Ну, слушайте. Вон, видите, столбы стоят, а на них железные нити. Много нитей. Для чего их натянули?
— Для разговора, — враз ответили мальчики.
— Умные вы, все знаете.
— Дяди нам рассказывали, да и ты сам говорил.
— Может, говорил, может, нет. Русские-то знали, зачем они нити те тянули, а я тогда совсем молодой, как Хорхой, был и не знал. Иду однажды на охоту на уток, смотрю, летит большой табун шилохвосток, летит прямо на эти нити. Долетели — и один, два, три — посыпались, как кедровые шишки зимой. Это ловко русские придумали, — думаю я, — какую ловушку для уток натянули. Длинная ловушка, долго собирать добычу. Я подобрал уток, положил на видном месте, чтобы русские сразу нашли свою добычу. Потом я вернулся туда же через дней пять, смотрю, утки лежат там же, где я их положил. Конечно, уже попортились, вороны поклевали мясо. «Эх, русские, русские! — закричал я от обиды. — Какие вы нехорошие люди, натянули ловушку, погубили столько уток, а сами не подбираете добычу. Разве охотники так поступают? Зачем же вы губите столько уток, если они вам не нужны?» — возмутился я. Дома рассказал другим охотникам, те тоже рассердились на русских. Потом только мы узнали, что по этим ниткам русские друг с другом разговаривают. Чудеса! «До чего умный народ», — подумал я тогда. Ты, Богдан, правильно делаешь, что учишь их язык, правильно. Ты, Хорхой, тоже учись, тебе с ними жить всю жизнь, их ум, мысли не постигнешь, не зная их языка.
Подъехали к первой снасти. Баоса не спешил, он закурил трубку и наблюдал, как внуки долбили проруби с обеих сторон снасти. Когда они закончили работу и стали проверять, попалась ли на крючки рыба, он подошел к ним.
— Есть, дедушка, дергает, — радостно сообщил Богдан.
— Да, да, дергает, дергает! Ух, как сильно дергает! — кричал Хорхой.
Баоса сел на корточки, подтянул поводок и подтвердил, что попалась небольшая касатка. Всех средних осетров он называл касатками.
Он опустил поводок, рассеянно посмотрел вокруг и ни с того ни с сего сказал:
— Богдан, ты Заксор, но никогда не бери к себе в дом священный жбан. Не бери, он осквернен, опоганен. Понял?
С этими словами он засунул дымящуюся трубку под пазуху.
— Дедушка, халат сожжешь! — вскрикнул Богдан.
Баоса удивленно посмотрел на него, и только тогда, когда мальчик повторил предупреждение, он вытащил трубку, сбил горящий остаток табака.
— Посмотрим, посмотрим касатку, — твердил Хорхой, притопывая ногой. Он держал наготове крюк, чтобы подать деду по первому его знаку.