Тем же вечером капитан Перкинс записал в дневнике: «Страшно сказать, но будет лучше, если умрут оба. Иначе поднимется такое, что и представить себе нельзя».
Умер только Мизрахи. Его похороны вылились в демонстрацию, а в пятницу в Иерусалим устремились тысячи арабов, вооруженных ножами и дубинками.
Начальник иерусалимской полиции пришел к муфтию.
— Почему арабы идут на молитву с оружием? — спросил он.
— Они опасаются провокации со стороны евреев и взяли с собой оружие исключительно для самообороны, — ответил муфтий.
В эту же пятницу Итамар Бен-Ави зашел к специальному корреспонденту «Нью-Йорк таймс» в Палестине Йосефу Леви, когда послышался топот множества ног. Выглянув в окно, Бен-Ави и Леви увидели толпу арабов, которая двигалась к центру города в гробовом молчании.
— У них за поясом ножи, — тихо сказал Бен-Ави.
— Вижу, — так же тихо отозвался Леви и добавил: — Одни мужчины. Чего это они идут на молитву без жен и без детей, да еще с ножами?
— Ручаюсь, это начало мятежа! — сказал Бен-Ави. — И виноваты во всем англичане.
— А не муфтий? — спросил Леви.
— Он тоже виноват, — согласился Бен-Ави, — но англичане больше: они попустительствуют арабским беспорядкам.
С этими словами Бен-Ави пошел домой писать статью, решив назвать ее так же, как знаменитый памфлет «Я обвиняю!», который Золя опубликовал в ответ на дело Дрейфуса.
Закончив статью, Бен-Ави вышел из дому, прошел несколько шагов, и его ударили дубинкой по голове. Он потерял сознание и не помнил, сколько времени пролежал на улице, пока прохожие не доставили его в больницу. Выйдя оттуда с перевязанной головой, он направился в Лифту — посмотреть, что там происходит. Знакомый полицейский-араб сказал ему, что евреям в деревню лучше не ходить, и он вернулся.
Около одиннадцати часов дня на Храмовой горе раздались выстрелы, и, как по сигналу, толпа арабов помчалась по переулкам Старого города, избивая евреев, которые попадались ей на пути.
За считанные часы беспорядки охватили весь Иерусалим. Полиция бездействовала: большинство полицейских были арабами. Они, если и не присоединялись к толпе погромщиков, то, уж во всяком случае, не вмешивались. На глазах у полиции арабы зарезали братьев Ротенберг. Размахивая ножами, погромщики двинулись к ультра-ортодоксальному иерусалимскому кварталу Меа-Шеарим, но им преградили дорогу бойцы ХАГАНЫ[7]. Они бросили в погромщиков гранаты и открыли огонь из пистолетов. Двое были убиты, остальные разбежались.
Особо ожесточенному нападению подверглись находившиеся на отшибе южные районы Иерусалима — Рамат-Рахель и Тальпиот. Их атаковали арабы из соседних деревень Бейт-Цафафа и Цур-Бахер.
В Тальпиот жил писатель Шмуэль-Йосеф Агнон. Он услышал возле дома сильную пальбу. Потом что-то крикнули по-арабски.
— Боже! — вырвалось у него. — Арабы!
И снова выстрелы. Потом все стихло. На пальбу арабов англичане не ответили ни единым выстрелом, и Агнон понял, что в Тальпиот евреев некому защитить.
Жители Тальпиот ждали помощи почти четыре часа, пока бойцы ХАГАНЫ их не эвакуировали.
В эвакуационной суматохе профессор Клаузнер увидел своего соседа Агнона. Тот лихорадочно что-то искал около дома.
— Что вы ищете? — спросил Клаузнер.
— Я потерял портфель с рукописями, — чуть не плача, ответил Агнон, и тут же кто-то крикнул:
— Какой-то портфель валяется. Может, арабы взрывчатку оставили?
— Нет, нет, — закричал Агнон, — это мой портфель, в нем мои рукописи, а не взрывчатка!
Когда Агнон сел в машину, прижимая к груди портфель, Клаузнер ему сказал:
— Ужас, что делается. Но, если бы жена не была больна, я ни за что не покинул бы свой дом.
В арабской деревне Бейт-Цафафа находились все члены секретариата компартии Палестины вместе с представителем Коминтерна.
Незадолго до начала погрома еврейские коммунисты с благословения Москвы составили листовку с призывом к арабским и еврейским пролетариям объединиться в борьбе с британским империализмом. Вокруг дома, где сидели до смерти перепуганные еврейские борцы с британским империализмом, бушевали те самые жаждавшие крови арабские пролетарии, которых евреи-коммунисты считали своими верными союзниками. Если бы не пришедшие на помощь бойцы ХАГАНЫ, арабы вырезали бы все руководство компартии Палестины.
А представитель Коминтерна провел экстренное совещание, на котором постановили, что «коммунисты согласны на эвакуацию в безопасный район».