Через месяц, в марте 1988, история повторилась в Вашингтоне. Шульц стоял на своем: прежде всего национальное примирение в Анголе, график вывода оттуда иностранных войск. Теперь, однако, имелись в виду не только кубинские, но и юаровские части. Тема была передана на рассмотрение нам с Ч. Крокером. Четыре часа в обшей сложности беседовали мы с ним, но мало до чего договорились. В одном мы были едины — в отрицании режима апартеида. Но и здесь расходились в отношении мер по его ликвидации. Мы были за всеобъемлющие санкции, американцы — против.
Я отметил, докладывая двум министрам, что Советский Союз поддерживает наметившуюся на Юге Африки переговорную динамику, но соглашение, если хотят, чтобы оно было прочным, должно учитывать интересы всех сторон. Упрекал я США в том, что они не прекращают разносторонней, в том числе и военной, поддержки УНИТА. Что же касается Ч. Крокера, то он выступил еще в более пессимистическом тоне, чем я.
Выслушав нас, Шульц вновь акцентировал идею национального примирения, объясняя это тем, что Савимби поддерживает 40 % всего населения Анголы. Но было уже заметно, что меняется позиция США: теперь уже заговорили о пакетном решении, т.с. в переводе с дипломатического языка таком, в котором содержались бы обязательства не только Анголы и Кубы, но и ЮАР. Предстояло точно и сбалансированно наполнить этот пакет.
Наш министр подчеркивал, что и на Юге Африки Советский Союз стремится к параллельным действиям с США. Он призывал не форсировать процесс национального примирения, давая понять, что Луанда не готова к этому. Я дополнил это утверждением, что ангольское правительство ведет линию на милосердие и национальную гармонию, а это близко тому, что предлагают американцы. Мы попробовали прозондировать вопрос, возможно ли обойтись без Савимби, если Луанда будет говорить с унитовцами (идея Казимирова!). Американцы на это не отреагировали.
Для себя мы сделали вывод, что американцы не прошли пока свою половину пути. Их схема должна быть перевернута: сначала — анголо-намибийское урегулирование (мы называли его внешним), а потом, в более благоприятных условиях, — договоренности между враждующими в Анголе сторонами. А не наоборот, как хотят американцы. Более перспективной, с точки зрения шансов на успех, оказалась наша конструкция, и в конечном счете американцы приняли ее[45].
Рональд Рейган
Мартовское пребывание в Вашингтоне мне запомнилось особо: Р. Рейган устроил завтрак для Э. Шеварднадзе, и я оказался в числе приглашенных.
До этого я только мельком встречался с американским президентом, но на этот раз, в Белом доме, рассмотрел его как следует. И скажу без натяжки — временами любовался. Очень обаятельный человек, и, что характерно, совершенно не хотел говорить о делах. Предпочитал рассказывать истории и анекдоты, причем блестяще, с тонкой самоиронией.
Скажем, спрашивает он у своих (Джорджа Буша, вице-президента в те годы, Джорджа Шульца, Госсекретаря по иностранным делам, и других):
— Историю с госпожой Миттеран я вам никогда не рассказывал?
— Нет, сэр, — отвечают тс, пряча глаза.
— Ну, это интересно.
И идет действительно блистательный рассказ, как стоял Рональд с женой Миттерана, попивая аперитив перед обедом, как приглашали их к столу, а она не шла, говоря что-то снизу вверх президенту, не понимавшему по-французски. Как, наконец, подскочил переводчик и объяснил, что г-жа Миттеран не может сдвинуться с места, ибо президентский ботинок пригвоздил к полу подол ее платья.
«Нехороший» Шеварднадзе все переводил разговор на деловые темы, Рейган же уходил от этого, и лишь когда стало невозможно уклоняться от настойчивых заходов, Шульц, крякнув, сказал: «Г-н Президент, в соответствии с Вашими указаниями мы заявили русским…» — и дальше уже сам вел беседу. Рейгана это не смущало. Он временами удачно вставлял слово.
Отмечу, что приглашение на этот завтрак я получил в последний момент. На это время у меня была намечена игра в теннис, фанатом которого я был тогда неуемным. Видимо, я выдал себя работнику Госдепа, передававшему мне приглашение, показал внутреннюю борьбу — куда пойти. И это имело неожиданное практическое последствие, когда Шеварднадзе послал меня на Кубу, а потом в Анголу информировать по давней нашей привычке друзей (все-таки какие-то новые возможности для урегулирования появились). Куба — вот она, рядышком, но, извините, блокада (до сих пор действует!). Пожалуйте через Мексику. А в Мехико-сити самолеты летают из Балтиморы, что для американцев совершенно безразлично, потому что и балтиморский, и вашингтонский, имени Даллеса, аэропорты находятся примерно на одном расстоянии от столицы. Но не для меня, поскольку все еще действуют ограничения на передвижение советских граждан. Надо идти за разрешением в Госдеп, по нашему в МИД. Встречаюсь с давешним протоколыциком: «Можно через Балтимору?» «Нельзя, — отвечает он, — но человеку, который колебался, сыграть ли ему в теннис или идти на завтрак к Президенту Соединенных Штатов, отказать не могу».
45
Опять же много позже, когда (в порядке мемуаристики) на стол были выложены многие карты, стало ясно, что и Ч. Крокер среди своих отстаивал, оппонируя более жестко настроенным соотечественникам, порядок действии, близкий к тому, который предлагался нами. Но тогда, надо признаться, мы о внутренних американских спорах знали мало, они умели их прятать. Как, кстати, и мы наши — в то время.