Дальнейшее знакомство с отпиской тайного дьяка тоже ничем не утешило Бельского. Если слуги его туманно рассказывали о милостях царских, либо по малой осведомленности, либо из желания не обидеть ненароком своего любимого господина, то тайный дьяк не утаивал ничего. Царь отпустил всех военнопленных, освободил много узников, очинил боярами князей Дмитрия Хворостинина, Андрея и Василия Ивановичей Шуйских, Никиту Трубецкого и несколько иных придворных, но главное — трех Годуновых, внучатых братьев царицы Ирины. Князю Ивану Петровичу Шуйскому пожаловал все доходы Пскова, им в свое время спасенного. Однако же все эти жалования, вместе взятые, не затмили милостей, какими Федор Иванович осыпал своего шурина, дав ему все, что подданный мог иметь при дворе самодержца: сан конюшего, одного из почтеннейших с древних времен чина, какими в Кремле никого не очиняли вот уже почти двадцать лет, титул ближнего великого боярина, наместника двух царств — Казанского и Астраханского, а в придачу ко всему еще и богатство великое, земли на берегах Москвы-реки с лесами и пчельниками, доходы от области Двинской, казенные соборы Московские, Рязанские, Тверские, Северские, сверх особого денежного жалованья.
Бельский даже скрипнул зубами. Теперь он не сможет величаться перед Годуновым своим поистине великим богатством, теперь Годунов, недавно полунищий, богаче его. А иметь не только влияние на царя, но еще и деньги — прекрасно.
Да, обскакал Бельского Борис. Лихо обскакал. Когда-то он завидовал оружничему, любимцу Грозного, владеющему многими землями, крупными поместьями, имеющему высокий чин, теперь все круто изменилось: Бельский удален от Двора, Годунов процветает. Более того, он становится все явственней единовластным правителем, царь же больше времени проводит в молитвах и поездках на богомолье в отдаленные монастыри.
Как тут не начнет грызть зависть?
А вскоре зависть Богдана стала поистине беспредельной. Это когда караван за караваном ладей, юмов, кочмар либо проходили мимо Нижнего без остановки, либо останавливались у пристаней на несколько дней, чтобы пополнить запасы продовольствия, пороха и дроби. На кораблях и судах не только ратники, но землепашцы, рудознатцы, мастеровой люд. Путь их к Каменному Поясу и дальше в Сибирь. Цель — не только добивать Кучума[27] и его сподручных, но строить новые города, распахивать целинные земли. И каждый, с кем бы ни говорил Богдан, с восхищением отзывался о Борисе Федоровиче Годунове, величая его не иначе, как ближним боярином царевым, хваля его державную мудрость и хватку.
И в самом деле, в мудрости конюшему не откажешь. Не просто вал валил в Сибирь по его слову, Годунов продумал, чтобы путь этого вала был безопасен. По его велению построена Уфа и крепостицы на реках Печоре, Кети и Таре. В Тобольск был направлен новый воевода, смелый, храбрый и разумный князь Федор Лобанов-Ростовцев, и его усилиями вырастали, как грибы, города Палым, Березов, Сургут, Тара, Нарым и Кетский острог.
Ему бы, Бельскому, возглавлять все это могучее движение в сибирские просторы, но коварный соперник, похоже, забыл о нем надолго, если не навсегда.
Вести меж тем от тайного дьяка шли одна горше другой. Скончался боярин Никита Романович Юрьев, который вместе с князем Мстиславским начал было поддерживать Годунова, но то была лишь видимость, и первый боярин прознал про это.
Кто виновен в смерти боярина Юрьева, тайный дьяк умалчивал, намекнув лишь, что к этому причастна злая рука.
В Верховной боярской думе осталось лишь трое. Вернее, один Годунов против двоих. Однако он не хотел мириться даже с этим. Выкинул он и двух остальных из Верховного гнезда. Об этом Богдан узнал тоже из отписки тайного дьяка, присланной месяц спустя. Дьяк извещал, не отрицая и не утверждая, лишь как о свершившемся факте, что Годунов раскрыл заговор против себя. Князья Шуйские, Воротынские, Головины, а с ними и князь Мстиславский замыслили, пригласив на пир царского зятя, передать его в руки убийц или отравить. Расправа не замедлила: князь Мстиславский пострижен в монахи и отправлен в Кирилло-Белозерский монастырь; Воротынских и Головиных заключили в темницу. Не коснулись только князя Шуйского, за которого замолвил слово перед Федором Ивановичем архиепископ, и тот не посмел ему отказать, хотя Годунов настаивал на наказании.
«Все. Единовластен, — заключил Богдан, дочитав столь грустную отписку. — Шуйский станет теперь тише воды, ниже травы, ожидая своего часа. Но и Борис не успокоится. Схлестнутся в определенное время. Пух полетит».