— Дурак ты, дед, — сказал Гаврик и пальцем постучал себе по лбу.
Дедушка махнул рукой, поднялся, осторожно выпрямился и, держась за стену, пошел домой.
— Тебя кто сюда звал? — набросились мальчишки на Гаврика. — Проваливай!
И Гаврик ушел. Кому пожалуешься?
Случилось так, что в день, когда по радио объявили о перекрытии, Гаврик гостил у тетки в колхозе, неподалеку от Иркутска.
Вот угораздило уехать в деревню — молочка попить и подышать воздухом, когда в городе начинались такие события!
Уже через час после сообщения Гаврик трясся в кузове попутной машины. К вечеру был в Иркутске. Домой не заходил — не хотел встречать брата, да и времени не было. На ходу взобрался в кузов другой машины и понесся на стройку.
Уже смеркалось, но стройка была в огнях. Огни горели на здании ГЭС, еще недостроенном, опутанном прутьями арматуры[15] и досками опалубки[16]. Огоньки светились на журавлиных шеях гигантских портальных кранов. Огни пылали на эстакадах[17], расплывались, вставали высоким трепетным сиянием. Внизу, через здание гидростанции, там, где будут установлены огромные турбины, уже с ревом проносилась вода. Она шла новым руслом. Но река еще летела и по своему старому руслу, по которому шла тысячи веков. И Гаврик помчался туда, где перекрывали это старое русло. Он пробежал через здание гидростанции под громадными арками стоящих на рельсах портальных кранов, он перепрыгивал резиновые кабели, железные трубы, баллоны с газом, похожие на торпеды…
Да и как было не спешить? Ангару могли перекрыть, не дождавшись его.
Когда он увидел сверкающую в огнях реку, темную спину понтонного моста[18], по которому с грозным гулом двигались колонны машин, и вспыхивающие на ветру знамена, Гаврик на минуту остановился, чтобы вобрать в себя всю эту красоту. Затем он помчался вниз, к дороге, проложенной от карьеров к мосту.
— Дяденька, возьмите! — заорал он и замахал руками проходившей машине.
Но машина прошла мимо, содрогаясь под тяжестью груза и растирая жерновами колес сухую глину. За ней шла вторая машина, прощупывая фарами дорогу.
— Дяденька, дяденька!
Жарким дымом обдавали его одна машина за другой. Шоферы в замасленных пиджаках сидели в кабинах, как императоры на троне, — торжественно, строго, прямо. И, как императоры, они были недоступны и глухи к мольбам мальчишки.
Только изредка какой-нибудь «император» грозил ему грязным кулаком: не вертись под колесами! Когда уже совсем стемнело и Гаврик потерял всякую надежду проехаться на самосвале, какой-то «МАЗ» наконец остановился перед ним. Дверца откинулась. Гаврик не заставил себя ждать, он вскочил в кабину, со вздохом счастья погрузился в сиденье и повелительно крикнул:
— Езжай!
«МАЗ» тронулся и пошел, набирая скорость.
— Привет Гавриилу Пантелеймоновичу! — вдруг прозвучало рядом. — Так-то вы отдыхаете у тети Марфы?
На него смотрели веселые острые глаза с черными, как перец, едкими зрачками.
Гаврик нажал на дверцу и уже занес ногу на подножку, чтобы удрать, но был схвачен за плечо:
— Сиди, сиди, капуста квашеная!
Гаврик грузно сел, туго соображая. Откуда здесь брат? Ведь у него отпуск!.. А что поделать с клятвой? Вырастет у него седая борода, как у дедушки Афанасия, а с братом — ни слова? Но соображение о том, что больше никто не возьмет, пересилило все сомнения.
Гаврика бросало на пружинах, он сжал губы и не смотрел на брата. Но, как назло, в переднем стекле виднелось его отражение. Лицо худое, скуластое, мокрое и все в грязных пятнах. На баранке лежат руки, жилистые, обнаженные выше локтей. На макушке — вихор волос. Изменился брат, и не узнать сразу. И только глаза прежние — веселые, едкие, ненавистные.
А вот и мост — длинный, узкий, на черных баржах-понтонах. А у въезда — милиция. Иркутян вокруг видимо-невидимо. Все хотят на мост, но мост — только для машин. И поэтому у въезда — милиция.
— Прячься! — приказал Валентин.
Широкая рука легла ему на голову, и Гаврик въехал в сиденье, переломился пополам. И вот передние скаты осторожно вкатились на мост. Синим дымом стреляли машины, и этот дым вставал густой завесой, словно на мосту пожар. Задние скаты въехали на мост. Мост задрожал и выгнулся под тяжестью. Кровь отлила от лица Гаврика — кажется, они проваливаются вместе с мостом в Ангару.
Не помня себя, схватился за руку брата. Рука на баранке жесткая, неподвижная, горячая. А внизу ревет, клокочет вода, задыхается от бешенства, бьет в железные баржи. Гаврик прижался к Валентину.