— Вы не волнуйтесь, — попросил Мансур и, присев на стул, взял руку больной, чтобы проверить пульс. — Я верю в вашу силу воли, Дильбар-ханум. Вы должны помочь мне. Обещаете?
— И я верю вам, Мансур Абузарович. Пожалуйста, делайте свое дело, — просто сказала Салимова.
— Спасибо. Но еще раз прошу — помогите мне, Дильбар-ханум.
Салимова разволновалась, неловко повернулась на койке. Книга, лежавшая поверх одеяла, соскользнула, упала на пол. Когда Мансур наклонился, чтобы поднять ее, Дильбар резко вздрогнула. Она взяла книгу, торопливо спрятала под изголовье, снова закрыла глаза. Между тем красновато-розовые, тона в палате сгустились, солнце смотрело прямо в окно.
— У вас есть жена, Мансур Абузарович? — после молчания тихо спросила Дильбар.
— Бар… — ответил он и, помолчав, добавил тихо: —…иде [15].
Дильбар, должно быть, не расслышала окончания слова: выражение лица ее несколько прояснилось. Теперь она держалась кротко и печально.
— А дети? — снова послышался вопрос.
— Дочка есть.
Больше Салимова ни о чем не спрашивала, и разговор на этом закончился.
Мансур поднялся, пожелал больной спокойной ночи, сказал несколько ободряющих слов. В последнюю минуту Дильбар как-то по-особенному посмотрела на Мансура, будто обожгла пылающим взглядом. Должно быть, в душе исстрадавшейся женщины все еще шла напряженная борьба: ложиться на операционный стол или окончательно отказаться? Было мгновение, когда Мансур особенно остро почувствовал это. Но вот Дильбар еле заметно улыбнулась, кивнула головой, как бы говоря: «Все в порядке. Идите».
Улица погружалась в вечернюю тишину и покой. Краски потускнели, лишь на краешке неба, там, где зашло солнце, поблескивало маленькое бледно-розовое озерцо. Но и оно с каждой минутой тускнело, принимало голубовато-серый оттенок.
Мансур возвращался домой пешком. В нем опять проснулось чувство внутреннего смятения. «Почему Салимова спросила меня о семье? — думал Мансур. — Хотела напомнить: «Не забывайте и о моем муже, о моих детях»? Или хотела сказать: «Постарайтесь для меня так, как постарались бы ради своей жены, ради своих детей»?»
Дверь открыла Фатихаттай. Следом за ней выбежала оживленная Гульчечек. Теперь уже девочка считала этот дом своим, никого не стеснялась, хохотала, носилась по всем комнатам. Мансур взял дочку на руки, поцеловал холодными губами в обе щечки. Гульчечек все больше становилась похожей на мать, и каждый раз при виде ее Мансур с тоской и болью вспоминал Ильмиру. Сейчас эта боль обожгла Мансура еще чувствительней. Ему все время казалось, что он не выполнил перед Ильмирой какого-то последнего долга. Он опять вспомнил вопрос Дильбар: «У вас есть дети?» — и что-то перевернулось в его душе.
Фатихаттай, собирая на стол, сердито сообщила:
— Эта твоя пташечка звонит и звонит без конца — прямо извела звонками. Никакого терпения не хватает!
И действительно, едва Мансур успел перекусить, как явилась Ильхамия. Она была чем-то возбуждена, щеки у нее так и пылали.
— Мне надо поговорить с тобой! — торопливо сказала она, бросив ему на руки шубку. Заглянув в зеркало, она неуловимыми движениями рук поправила волосы, воротничок платья. В эту минуту она была такая разгоряченная, красивая, сияла такой нежной, обещающей улыбкой, что казалась способной растревожить самое стойкое мужское сердце.
Мансур пригласил ее в комнату.
— Вся горю, а ноги замерзли, — пожаловалась Ильхамия и уселась на диван, поджав под себя ноги. — Укрой чем-нибудь теплым.
И когда Мансур неловко укутывал ее ноги чьим-то подвернувшимся под руку халатом, Ильхамия взъерошила ему волосы, рассмеялась.
— У меня ноги не стеклянные, не разобьются, — чего ты еле притрагиваешься!
Он молча пригладил свои растрепанные волосы, уселся на стул рядом с диваном.
— Почему так далеко сел? Не укушу же я тебя, в самом деле…
— Вы что-то хотели сказать мне? — напомнил Мансур, — они встречались чуть ли не каждый день, но Мансур упорно обращался к ней на «вы».
Глянув на него краешком глаз, Ильхамия с кокетливой обидой сказала:
— Я же не на врачебном приеме, чтоб торопить меня: «Где болит?» А ну-ка, уважаемый доктор, посмотри на меня прямо. Нет, ты невозможный! Совсем одичал на своем Севере среди белых медведей!
— Там, где я жил, не было белых медведей.
— Ну, значит, нарочно не хочешь смотреть на меня! Очень уж ты щепетильный мальчик, — упрекнула Ильхамия. — Подними-ка вот это. — Она показала пальцем с длинным ярко-красным ногтем на халат, который будто нечаянно сбросила с дивана.
15
Бариде — первая часть слова означает подтверждение, а вторую — "иде" — следует понимать в данном случае как "была"