— О, спасибо, тетушка, за хороший завтрак!
— Это за печеную-то картошку? — возразила Сахипджамал. — Нашла чему радоваться. Теперь, слава богу, не военное время. Хлеба, картошки, молока — вволю. — Она прикрыла уголком платка улыбку на губах. — Знаю, знаю, чему радуешься… Ты уже успела повидать его?
— Кого? — быстро спросила Гульшагида. Мелькнула несбыточная мысль: «Уж не Мансур ли?..»
— Ладно уже притворяться… Знаю — еще вчера приехал. Спозаранок прохаживался перед нашими окнами, — продолжала Сахипджамал. — Неужто не приметила?..
Гульшагида вскочила, бросилась к окну. Но на улице — никого, бродила только соседская однорогая коза, подбирая клочки сена.
— Гайса приехал, милая! — наконец открыла секрет Сахипджамал. — Неужто и в самом деле не знаешь?
Гайса — бывший муж Гульшагиды. Едва Гульшагида услышала это имя, радость и оживление, игравшие на ее лице, мигом потухли, словно свеча при порыве ветра. Она сразу нахмурилась, стала суровой. Ко всем заботам не хватало еще, чтобы Гайса заявился!
Гульшагида обычно не спорила с Сахипджамал, когда та уверяла, будто Гайса очень раскаивается в том, что разошелся с Гульшагидой, хочет вернуться к ней и готов во всем слушаться ее. Она никогда не порицала Гайсу, не жаловалась на него, и в то же время не было заметно, чтобы заглядывалась на других. Сахипджамал сделала вывод, что квартирантка ее ждет возвращения бывшего мужа, — добрая женщина хотела помочь им примириться.
Но сегодня Гульшагида рассердилась на излишнюю заботливость тетушки Сахипджамал, встала из-за стола, даже не допив стакан чаю. Она начала торопливо одеваться.
— Чего так рано уходишь? — удивилась хозяйка. — Смотри, не задерживайся лишнего. Я нынче баню топлю. Чтоб не остудить. После нас пойдет моя ахирят[19].
В больницу вели два пути — по центральной улице села или в обход, вдоль гумен. Боясь повстречать Гайсу, Гульшагида повернула к гумнам. Эта дорожка хороша не только летом, но и зимой, в теплую, безветренную погоду. Слева раскинулась замерзшая Акъяр, а за рекой — простор белых полей, кое-где выглядывают из-под снега вершины кустарника; справа тянутся длинные, побеленные известью помещения животноводческой фермы. В отдалении стучит трактор, — должно быть, тянет воз сена. Когда трактор стихает, с фермы доносится песня девушек.
Снег вокруг искрится под солнцем; воздух такой чистый, легкий, что не надышишься. Но больше всего восхищает Гульшагиду бескрайняя ширь и яркая белизна сугробов. Кажется, и на сердце становится просторней, чище. И все ж в глубине души шевелится беспокойство: «Зачем приехал Гайса? Что ему надо?»
Дверь больницы была еще заперта изнутри. Лишь после долгого стука санитарка — она же сторожиха — тетушка Бибисара открыла ее.
— Безмужняя женщина никогда покоя не знает, — ворчала она. — Ляжет ли, встанет ли — перина всегда холодная. Счастливые жены в эту пору еще спят, свернувшись, как белые зайчики, под боком у мужей. А уж эти непристроенные…
— Хватит, тетушка Бибисара, а то рассержусь, — предупредила Гульшагида, направляясь в свой кабинет.
— Слушайте, люди добрые, она еще сердится на свою Бибисару. Коли злость нашла, возьми да прикуси язык.
— Почему печи не истопила? — недовольно спрашивает Гульшагида.
— А зачем их топить, коль на дворе капель? В прежние-то времена я и в рождественские морозы через день топила. А теперь по два раза в сутки жаришь — и все мало. Раньше-то люди и умирать не шли в больницу, а сейчас и выздоровевших не прогонишь домой…
Все же маленькая железная печка в кабинете врача жарко горит. Вдовая тетушка Бибисара хоть и ворчит целый день, но душу готова отдать за больницу. Бибисара — рябая, рослая, сильная женщина. Даже тучных больных она берет в охапку и, не охнув, укладывает на койку.
Пока Гульшагида, сняв пальто, надевала халат, Бибисара закрывала вьюшки протопившейся печки.
— Мутагар-абы не очень беспокойно провел ночь? — спросила Гульшагида об одном из больных.
— Какое там не очень! Всю ночь просидела возле этого горемыки, — озабоченно рассказывала Бибисара. — Правая нога у него почему-то ужасно мерзнет. Еле согрела грелками. Он жалуется: «Доктора, слышь, ничего не знают — лечат мне голову, а смерть по ногам к сердцу подбирается…» Скажи-ка, милая Гульшагида, по всей правде: смерть в человека с ног входит или с головы?
— Не задавай пустых вопросов, тетушка Бибисара.
— Должно быть, не можешь ответить, потому и сердишься. Об этом, наверно, только самые ученые профессора знают.
Гульшагида обошла палаты, спрашивала больных о самочувствии, некоторых выслушала. Затем побывала на кухне, сняла пробу.