Во дворе залаяла собака. Гульшагида глянула в окно и невольно вздрогнула, увидев Гайсу. Краснощекий, в бобриковом полупальто, в пыжиковой шапке, на ногах белые фетровые сапоги с отворотами, — он только что показался во дворе.
Навстречу ему вышел конюх — он же кучер — дед Аглетдин с реденькой, серповидной, словно только что народившийся белый месяц, бородкой. На голове круглая татарская шапка, шея обмотана теплым, шерстяным шарфом, поверх белого фартука повязан красный кушак. Он отогнал собаку, протянул обе руки Гайсе. Они дружески поздоровались, о чем-то потолковали, затем Гайса слегка кивнул головой старику, одновременно вскинув руку в перчатке: «Пока!» — и шагнул на крыльцо.
Было время, Гайса, переняв привычку у старшего агронома района, если прощался с кем-либо, прикладывал правую руку к груди и при этом кланялся. Несколько позже он стал подражать директору райпищеторга, — приветствуя знакомых, тряс обеими сжатыми ладонями. После того как Гайсу назначили старшим зональным агрономом, он взял за манеру прощаться и здороваться вроде бы по-военному — вскидывал правую руку, но все же не находил нужным прикладывать ладонь к виску, — надо заметить, Гайса ни одного дня не служил в армии. У Гайсы не было и ничего нет своего, все без разбора заимствовано у других.
Гульшагида не один раз предупреждала и Аглетдина-бабая и тетушку Бибисару, что видеть не может этого пустомелю Гайсу, даже запретила пускать его в больницу. Но ни Аглетдин, ни Бибисара знать ничего не хотят. У них свой закон: «Какой бы там ни был, все-таки муж».
Стук в дверь. Гульшагида, выдержав паузу, ледяным тоном проговорила:
— Войдите.
Гайса, открыв дверь, сделал шаг вперед и, вскинув руку, сказал — почти выкрикнул:
— Привет!
Дал время полюбоваться на свою дорогую пыжиковую шапку, на белые фетровые сапоги— редкость в деревне, — снял шапку, повесил на крючок. От Гайсы привычно тянуло запахом водки и чеснока.
Гульшагида сухо ответила на приветствие, сразу же осведомилась:
— По какому делу?
— Что так строго? — слегка усмехнулся Гайса. Присел на краешек стула возле стола. Окинул взглядом кабинет. Здесь ничего не изменилось. Тот же застекленный шкаф с лекарствами и врачебными инструментами, те же приборы. Только чище стало: не то потолок побелили, не то стены вымыли; а может, просто оттого, что стол покрыт свежей бумагой. А вот Гульшагида — это уже бесспорно — стала даже красивей и стройней, чем в девушках, «Городской хлеб впрок пошел», — подумал Гайса и принялся пожирать ее полухмельными глазами.
— Гульшагида, — начал он, и голос у него вдруг задрожал, кончик носа покраснел, — я еще раз пришел просить у тебя прощения… Раньше… дураком, глупцом был, не оценил… И мать не может тебя забыть… Прости, Гульшагида. С кем не бывает… — И так как Гульшагида молчала, он продолжал: — Сейчас и должность у меня… и зарплата… Забудем старое, давай вместе жить. Я буду исполнять малейшее твое желание…
Лицо Гульшагиды оставалось холодным и непроницаемым. Она качнула головой:
— Мне не нужны рабы. Я не рабовладелец… Отрезанный ломоть не прирастает к караваю, Гайса.
— Не говори так, Гульшагида! Не обрывай того, что связывало нас. Не убивай меня! Ты жалостлива, я знаю… Ты и тогда, когда я сдурел, начал шляться…
— Я уже просила тебя, Гайса, никогда больше не беспокоить меня. Еще раз говорю — оставь меня в покое. Мы слишком разные люди, никогда не будем вместе. Я не хочу повторять легкомысленных ошибок молодости.
— Если ты не примешь меня, я покончу с собой! — воскликнул Гайса.
— Пожалуйста, не разыгрывай комедии, — строго сказала Гульшагида. — Выпил с утра для храбрости?
— Это я только потому, что сердце горит, Гульшагида. Ну давай помиримся, милая… — И он поднялся со стула.
— Не подходи близко! — Гульшагида тоже встала, выпрямилась.
— Ах, вот ты как! Приехала из Казани — нос задираешь!..
— Уходи отсюда! — крикнула Гульшагида с гневом. — Негодяй!
У Гайсы лицо перекосилось от злобы. Угрожающе он шагнул вперед. Внезапно дверь открылась, и в проеме выросла мощная фигура Бибисары, — должно быть, тетушка все время стояла за дверью и ждала своей минуты.
— Ах, ристан! [20] — грозно сказала ока и схватила Гайсу сзади за ворот. — Ни стыда, ни совести! А ну-ка, уходи отсюда подобру-поздорову! Если явился с серьезным разговором, не надо было водку пить. А выпил — так айда, скатертью дорожка, хоть ты и муж!..
До чего же нелепо испорчен день! А ведь утро было легкое, радостное. И вдруг — все оплевано. Вот и верь предчувствиям…