В шанхай-городе случалось Садыку мельком встречать девушку — черноволосую и черноокую. Всегда она куда-то торопилась: столкнутся их пути, окажутся Садык и она близко, — полыхнут жарко огнем глаза девушки, отведет она их, опустит в запоздалой боязни, изогнув в упругом повороте тонкую и смуглую шею, быстро и неслышно пройдет. А Садыку с замершим, остановившимся сердцем грезилось — проплывала она в легком воздушном танце, и долго не исчезало виденье, и губы его непроизвольно, в самые неожиданные моменты, дрогнув, тянулись в улыбке.
Сталкивался он с ней, а точнее, видел ее иногда и возле пристани — ходила вдоль забора, отгораживающего склад: носила отцу, работающему в ремонтных мастерских, еду. Отца ее Садыку долго не удавалось повидать: не сводил случай. Но однажды произошло невероятное — самой судьбе было угодно выждать, свести их, подстроив встречу, поворотную в жизненной доле Садыка.
Разгружали баржу, почему-то торопилась, нервничала команда. Подкинув на деревянного «козла» за спиной куль с солью, взлетали грузчики из трюма по настилу-трапу в горячности, — глаза, набряклые кровью от напряжения и постоянного наклона головы, не различали трап, чутьем угадывали опору под ногами. Еще в начале выгрузки Садык отметил, что вверху трапа крайняя доска скололась, и он подсознательно помнил об этом, старался не оступиться. В трюме работали слесари из ремонтных мастерских: что-то били, свинчивали — Садык не видел их в сумеречности сырого и затхлого отсека. Устав, замедленнее взбегая наверх, он забыл о том сколе доски; невольно больше сгибаясь, думая лишь о том, чтобы ровнее распределить тяжесть на спину, он и ступил у скола, — скользнула нога, и груз за спиной опрокинул Садыка в темный зев трюма. В мгновенности, как вспышка, успело явиться: внизу, на четырехметровой глубине, ребристое стальное днище, навал чугунных, угластых деталей…
И вдруг… он увидел в темени — просто, возможно, обостренным в этот критический момент чутьем уловил, что кто-то бросился наперерез, сильно и ловко подхватил его, после властным толчком в спину подправил, — мол, становись на ноги. Реденький, еле пробившийся сквозь пыль и влажную кисею свет падал из проема в палубе, чуть забеливал темноту на дне трюма, и Садык увидел голубевшие белки, возбужденные черные, глубокие зрачки; проступали черты еще не старого лица.
— Э, парень, — услышал сквозь свистящую одышливость, — торопись, да разумно! Это ведь хозяевам надо, чтоб ты бегал, а голова на плечах да жизнь нужны тебе. Еще молодой!
— Спасибо, агай!..[8] Кого я должен помнить добрым словом? Кому быть благодарным?
— Байтемиров Мусахан, — ответил спаситель и сверкнул вновь строго и весело белками. — Как видишь, ха́на в жизни не получилось, зато — рабочий мастерских, а это немало. Так-то, парень!
Приросли ноги Садыка к стальному днищу баржи: так он же, он же — ее отец! Оте-ее-ец!..
Ее звали, как в конце концов стало известно Садыку, Бибигуль. Голубой цветок… И она в шанхай-городе, в его смрадных лабиринтах, обычно не появлялась одна: провожала и встречала ее старая Айшат, усохшая до черноты старуха, волосы под кимешеком[9].
Когда случалось Садыку сталкиваться не с одной Бибигуль, а и с бабушкой Айшат, его охватывало сложное и противоречивое чувство: замирало сердце, хотелось остановиться будто вкопанному, смотреть, как проплывает, невесомо паря, Бибигуль, пока не скроется она в узенькой, изломистой улочке, казалось, несовместимой с тем, что по ней ходила она, и после долгие часы быть в приподнятом трепетном состоянии; при виде же Айшат, встречаясь с ее орлино-пронизывающим взглядом, точно бы прожигавшим насквозь, Садыку делалось неуютно, возникало неодолимое желанье — юркнуть за угол, спрятаться, врасти в саманную стенку. Замечая его, замиравшего истуканом, старая Айшат тоже останавливалась, сложив на утолщении палки узловатые, со вздувшимися венами темные руки, говорила скрипуче:
— Уа, бесстыжий! Чего зенки таращишь, стоишь, будто тебя волосяными путами связали? Проходи уж, не мешайся!