Айри покраснела. Ей показалось, что она увидела что-то знакомое, но теперь это ощущение постепенно исчезало, поэтому она сказала только:
– Не знаю, мисс.
– Кроме того, он ясно говорит: «Не ты черна, черны твои дела!»[80] Нет, милочка, она была смуглой, примерно такой же смуглой, как я.
Айри посмотрела на миссис Руди. Ее лицо было цвета клубничного мусса.
– Видишь ли, Джошуа правильно заметил, что тогда любили удивительно бледных женщин. В сонете говорится о том, как не соответствует ее лицу макияж, модный в то время.
– Я просто подумала, что… когда он говорит: «…нет красоты // в тех женщинах, что не черны, как ты»[81]… и про волосы тоже – как черная проволока…
Айри пожала плечами и сдалась перед всеобщим смехом.
– Нет, милочка. Ты смотришь на сонет современным взглядом. А на старую литературу не следует смотреть современным взглядом. Это и будет наш вывод из сегодняшнего урока. Запишите, пожалуйста.
5F записал. И ощущение подобия окончательно ушло во тьму, из которой появилось. У двери ее догнала Аннализ Херш и передала записку, пожав плечами в знак того, что не она ее написала. «Уильям Шекспир. Ода Летиции и всем моим волосатым толстозадым бабам».
Заведение с загадочным названием «П.К. Афропрически: стрижка и укладка» помещалось между «Гостиной Добрых Похорон» и «Раакшанскими Стоматологами», удобное расположение и неслучайное: часто труп африканского происхождения следовал через все три заведения, прежде чем достичь цели своего путешествия – открытого гроба. Поэтому, если ты звонишь, чтобы записаться на прием, а Андреа, или Дениза, или Джеки говорят «ямайское время три тридцать», само собой разумеется, это значит, что надо прийти попозже, но, вполне вероятно, это значит и еще кое-что: какая-то уже холодная набожная старушка пожелала отправиться в могилу с красивой прической и накладными ногтями. Удивительно, что очень многие не хотят предстать перед Господом с афро.
Айри ничего этого не знала и пришла ровно в назначенное время – три тридцать, готовая преобразиться, победить свои гены, с шарфом на голове, который скрывал осиное гнездо волос, и бережно положа руку на живот.
– Чего-то хотела, крошка?
Хотела. Прямые волосы. Прямые-прямые длинные черные гладкие легкие воздушные струящиеся легко расчесываемые и развевающиеся по ветру волосы. И челку.
– Три тридцать, – все, что смогла выдавить из себя Айри. – У Андреа.
– Андреа тут рядом, – ответила женщина, вытянула изо рта длинную ленту жвачки и мотнула головой в сторону «Добрых Похорон», – с трупами возится. Сядь, подожди и не мешай мне. Понятия не имею, когда она вернется.
Айри растерялась и так и стояла посреди парикмахерской, схватившись за щеку. Женщина пожалела ее, пожевала жвачку, с ног до головы оглядела Айри и прониклась к ней некоторой симпатией, заметив, что она не похожа на обычных черных – у девочки были светлые глаза.
– Джеки.
– Айри.
– Ишь ты, светленькая. Даже с веснушками. Ты из Мексики?
– Нет.
– Арабка?
– Мать с Ямайки, а отец англичанин.
– Полукровка, – пояснила Джеки. – Мать, говоришь, белая?
– Нет, отец.
Джеки поморщилась.
– Обычно наоборот. Очень они у тебя кудрявые? Дай посмотрю. – Она схватилась за шарф Айри. Но та, испугавшись, что ее разоблачат посреди комнаты, где полно народу, успела вцепиться в шарф раньше Джеки.
Джеки причмокнула.
– Чего ты от нас хочешь, если даже поглядеть не даешь?
Айри пожала плечами. Джеки озадаченно покачала головой.
– Первый раз?
– Первый.
– И чего надо?
– Волосы. Прямые, – твердо сказала Айри, думая о Никки Тайлер. – Прямые и рыжеватые.
– Да ну? А голову давно мыла?
– Вчера, – обиженно ответила Айри. Джеки дала ей легкий подзатыльник.
– Нельзя мыть. Если хочешь прямые, не мой. Представляешь, что такое аммиак на голове? Как будто у тебя на черепе пляшут черти. С ума сошла?! Не мой две недели, а потом приходи.
Но Айри не могла ждать две недели. Все уже решено: сегодня же она придет к Миллату с прямыми волосами, собранными в хвост. Она снимет очки, распустит волосы, а он скажет: «Ух ты, мисс Джонс, никогда бы не подумал… Мисс Джонс, вы такая…»
– Мне надо сегодня. У меня сестра выходит замуж.
– Ладно, сейчас придет Андреа и сожжет тебе все волосы. Считай, повезло, если не выйдешь отсюда лысой. Как хочешь, твои проблемы. Вот, – она протянула Айри пачку журналов. – Туда, – и указала на стул.
Парикмахерская делилась на две части: мужскую и женскую. В мужском зале из старенького магнитофона звучало рэгги, а мастера – такие же мальчишки, как их клиенты, – ловко выбривали машинкой надписи на затылках: Adidas, Badmutha, Мартин. Атмосфера игры и веселья, болтовня, непринужденность, возникающая оттого, что ни одна мужская стрижка не обойдется дороже шести фунтов и не займет больше пятнадцати минут. Простой обмен: шесть фунтов за удовольствие от жужжания машинки над ухом, теплой руки, стряхивающей с твоей головы волосы, и двух зеркал, чтобы увидеть себя и спереди, и сзади и оценить изменения. Приходишь лохматый, пряча под бейсболкой жесткие, неодинаковой длины волосы; а через несколько минут выходишь новым человеком: приятный запах кокосового масла и стрижка четкая и ясная, как матерное слово.