– Что вы, какой допрос. Просто я тоже собираюсь почитать эту книгу. Слышал, она неплохая. Потому-то мне и интересно, что вы нашли в ней непонятного?
Убедившись наконец, что Маркус не серийный убийца и не насильник, девушка расслабилась и позволила себе откинуться на спинку кресла.
– Не знаю. Скорее она даже не непонятная, а пугающая.
– Почему?
– Ну вся эта генная инженерия.
– И что?
– Игры с твоим телом. Говорят, что есть гены, отвечающие за ум, сексуальность – практически за все. Выдумали какую-то рекомбинацию ДНК. – Девчушка произнесла этот термин осторожно, будто пробуя воду, проверяя осведомленность Маркуса. Его лицо осталось непроницаемым, и она заговорила увереннее: – Зная, какой участок ДНК за что отвечает, можно, прямо как колонки, включать или выключать определенные параметры. Что они и намереваются проделать с той несчастной мышью. Жуть, да и только. И это не говоря о тех болезнетворных, то есть провоцирующих заболевание телах, которые будут сидеть в ней, как в чашках Петри. Я изучаю политологию, и я такая: чего они добиваются? Кого хотят уничтожить? Надо быть чертовски наивным, чтобы не понять: с помощью этой хрени Запад жаждет расправиться с Востоком, с арабами. Быстрый способ избавить мир от мусульман-фундаменталистов – да, я говорю серьезно, – прибавила она, увидев, как поползли вверх брови Маркуса, – кошмарные творятся вещи. По крайней мере, благодаря таким книгам начинаешь понимать, как близка наука к научной фантастике.
С точки зрения Маркуса, наука и научная фантастика походили на два корабля, разминувшихся в ночном тумане. Робот у фантастов – даже у его сына Оскара – на тысячу лет обгоняет тех роботов и тот искусственный разум, которые удалось создать ученым. У Оскара воображаемые роботы могут петь, танцевать, разделять его радости и страхи, а в Массачусетском технологическом институте какой-то несчастный медленно и кропотливо учит машину воспроизводить движения одного-единственного человеческого пальца. Одновременно с этим, простейшие биологические факты, например устройство обычной клетки животного, не составляют ни малейшей загадки для четырнадцатилетних подростков и ученых вроде него самого; первые рисуют их в школьных тетрадях, вторые пытаются внедрить в них чужеродную ДНК. Между этими двумя полюсами, как представлялось Маркусу, плещется океан идиотов, заговорщиков, религиозных безумцев, самонадеянных писак, борцов за права животных, студентов-политологов и прочих разновидностей фундаменталистов, которые вдруг ополчились против дела всей его жизни. В последние несколько месяцев, когда Футуристическая Мышь привлекла общественный интерес, ему пришлось убеждать себя в том, что эти люди действительно существуют, а это было так же сложно, как поверить, будто в глухом уголке сада водятся феи.
– Они кричат о прогрессе. – Девчушка вдруг разволновалась и перешла на визг. – О новом слове в медицине и бла-бла-бла, но суть в том, что если будут знать, как убирать в человеке «нежелательные» качества, то неужто какое правительство этим не воспользуется? И что значит нежелательные? Попахивает фашизмом, не так ли? В общем, книжка хорошая, но в итоге думаешь: куда нас это заведет? Кругом будут сплошь голубоглазые блондины, а детей можно будет заказывать по почте? Будь вы индусом, как я, вы бы тоже забеспокоились. Плюс заражают бедных зверушек раком, а кто они такие, чтобы вмешиваться в мышиное устройство? Как можно моделировать смерть животного – это все равно что соперничать с Богом! Лично я исповедую индуизм, ага? Я не фанатичка, нет, но я верю в то, что жизнь священна. А эти люди программируют мышь, просчитывают каждое ее движение, решают, когда ей рожать детенышей, когда умирать. Это противоестественно.
Маркус кивнул, пытаясь скрыть скуку. До чего же невыносимо слушать. В этой книге Маркус даже словом не обмолвился о евгенике – это была не его область, и никогда он ею особенно не интересовался. Тем не менее эта девчушка умудрилась прочесть книгу исключительно в свете более прозаичного направления рекомбинации ДНК – генной терапии, протеинов, рассасывающих тромбы, заменителей инсулина – и выудить из него полный комплект стандартных неофашистских газетных страшилок: безмозглые человеческие клоны, генетический контроль над сексуальными и расовыми характеристиками, мутация болезней и так далее. Из всех глав только одна глава про мышь могла бы вызвать подобную истерику. Именно с ней было связано название (тоже настоял агент), и именно она заинтересовала СМИ. Теперь Маркус отчетливо понял то, о чем прежде только догадывался: люди читают его книгу только из-за мыши. Ни одна другая из его работ не вызвала такого ажиотажа. Читателей взволновала предначертанная судьба мыши. Им не пришло в голову, что речь в книге идет о таких вещах, как возникновение рака, протекание репродуктивного цикла, замедление процесса старения. Главное – что будет с мышью. Этот неестественный интерес к животному не переставал поражать Маркуса. Похоже, люди не могли взять в толк, что данная мышь – образец, биологический фрагмент для эксперимента, касающегося вопросов наследственности, болезни, бессмертия. Скандал вокруг мыши был, похоже, неминуем. В «Таймс» появилась фотография трансгенетической мыши из лаборатории Маркуса и статья о борьбе вокруг получения патента. Маркус с газетой получили тонну гневных писем от столь полярных адресатов, как Ассоциация дам-консерватисток, лобби по борьбе с вивисекцией, Исламская нация, пастор беркширской церкви Святой Агнессы и редколлегия радикального еженедельника «ШНовости». Нина Бегам позвонила ему и сказала, что в следующей жизни он будет тараканом. Болезненно чуткий к медийной шумихе, «Гленард Оук» отозвал свое приглашение выступить в его стенах на Неделе национальной науки. Даже собственный сын, Джошуа, все так же с ним не разговаривал. Всеобщее безумие потрясло Маркуса до глубины души. Сам того не желая, он породил в людях страх. А все потому, что почтенная публика недалеко ушла от игрушечного робота Оскара: уже накрутила себя, напридумывала, что случится в результате его открытия, – даже он не осмеливался замахиваться так широко! – пойдут клоны, зомби, запрограммированные дети, мальчики-гомосексуалы. Разумеется, он отдавал себе отчет, что в его труде ощущается элемент моральной удачи, но это касается всех ученых без исключения. Ведь приходится пробираться на ощупь, не ведая о последствиях, не зная, что принесет исследованная тобой тьма, чьи тела лягут у порога. Разве, вспахивая новое поле, делая по-настоящему зримую работу, можно быть уверенным в том, что удастся войти в свой и следующий век, не запачкав руки кровью? Что же, все бросить? Заткнуть Эйнштейна? Связать руки Гайзенбергу?[95] На что тогда можно рассчитывать?