– Поздоровайтесь с мистером Икбалом.
– Здрасьте, мистер Ик-был, – гаркнул весь хор, кроме двух человек.
– Может быть, для нашего слушателя мы сыграем в третий раз?
– ДА, МИСС БЕРТ-ДЖОНС.
– Мистер Икбал не просто наш сегодняшний слушатель, он слушатель особенный. Благодаря ему мы со следующей недели не будем играть «Лебединое озеро».
Ее слова были встречены оглушительным ревом и какофонией труб, барабанов, тарелок.
– Хорошо, хорошо, хватит. Вот уж не ожидала такой бурной радости.
Самад улыбнулся: а у нее есть чувство юмора. В ее фразе была ирония, даже сарказм – но разве грех тем меньше, чем больше ему оправданий? Он снова мыслил как христианин, говорил Создателю: точнее не скажешь.
– Инструменты вниз. Да, я тебе говорю, Марвин. Очень тебе признательна.
– А что будет вместо этого, мисс?
– Будет… – начала Поппи Берт-Джонс с уже знакомой ему полуробкой, полувызывающей улыбкой, – …кое-что очень интересное. На следующей неделе мы с вами возьмем что-нибудь из индийской музыки.
Мальчик, играющий на тарелках, не уверенный в том, что при такой радикальной смене жанра ему найдется применение, первым осмелился поднять на смех предложенную альтернативу.
– Это что-то вроде Иииии ИИАА аааа ИИИииии ААОоооо? – спросил он, достоверно подражая напевам, которые обрамляют индийские фильмы или доносятся из глубин «индийских» ресторанов, и сопровождая пение движениями головой.
Словно рев духовых, грянул взрыв хохота, и класс затянул: Ииии Иааоо ОООАааах Ииии ОООуууууууу… Эта мелодия и дурашливый визг скрипок погрузили Самада в глубокое, эротическое полузабытье; воображение перенесло его в сад – мраморный сад, где он, весь в белых одеждах, из-за большого дерева подсматривал за Поппи Берт-Джонс, одетой в сари и с бинди на голове, которая игриво скользила среди фонтанов, то и дело скрываясь из виду.
– По-моему, – начала Поппи Берт-Джонс, стараясь перекричать шум-гам и повышая голос, – ПО-МОЕМУ, ЭТО НЕХОРОШО… – и снова перешла на нормальный тон, когда класс уловил, что она сердится, и притих. – По-моему, нехорошо смеяться над людьми иной культуры.
Оркестр, не ведавший за собой такой вины, но знавший, что она сурово карается правилами школы Манор, принялся разглядывать свои коллективные ноги.
– Вот вам, вам, вот тебе, Софи, было бы приятно, если бы кто-нибудь стал смеяться над Queen?
Софи, слегка заторможенная двенадцатилетняя девочка, с головы до ног увешанная атрибутикой этой рок-группы, посмотрела на Поппи поверх фирменных очков «Кока-колы».
– Нет, мисс, мне было бы неприятно.
– Ах, неприятно, да?
– Да, мисс.
– Потому что Фредди Меркьюри – человек родной тебе культуры.
Самаду доводилось слышать слухи от рядовых официантов «Паласа», что этот Меркьюри будто бы не кто иной, как очень светлокожий перс по имени Фарух, которого их шеф-повар помнит по школе в Панчгани, что под Бомбеем. Но зачем вдаваться в такие тонкости? Самад решил не мешать порыву очаровательной Берт-Джонс и промолчал.
– Иногда музыка других народов кажется нам странной, потому что их культура не похожа на нашу, – провозглашала мисс Берт-Джонс. – Но это не значит, что она хуже, ведь так?
– ДА, МИСС.
– И с помощью разных культур мы можем лучше понять друг друга, верно?
– ДА, МИСС.
– Вот, например, какую музыку любишь ты, Миллат?
Миллат немного подумал и перекинул саксофон на бок, изображая, что играет на гитаре.
– Мы рождены бежать! Ла ла ла ла лааа! Брюса Спрингстина[44], мисс! Ла ла ла ла лааа! Бэби, мы рождены бежать…
– Хм, и это все? Может быть, что-нибудь, что вы слушаете дома?
Миллат глянул озадаченно, не понимая, какого ответа от него хотят. Перевел глаза на отца, который отчаянно жестикулировал за спиной учительницы, пытаясь руками и головой изобразить движения бхараты натьям – танца, который Алсана танцевала, пока сердце ее не сковала печаль, а ноги и руки – маленькие дети.
– «Ночь ужасов»! – завопил радостный Миллат, решивший, что разгадал мысль отца. – «Ночь ужасов»! Майкла Джексона, мисс! Майкла Джексона!
Самад уронил голову на руки. Мисс Берт-Джонс с сомнением посмотрела на мальчика, дергающегося на стуле и мнущего ширинку у нее на глазах.
– Хорошо, Миллат, спасибо. Спасибо за ответ…
Миллат широко ухмыльнулся.
– Не за что, мисс.
Дети побежали занимать очередь за парой сухарей, улучшающих пищеварение, и стаканом безвкусного фруктового напитка, которые им выдавали в обмен на двадцатипенсовик, а Самад, как хищник, кинулся вслед за легкой ногой Поппи Берт-Джонс в музыкальный кабинет – тесную комнатушку без окон, без путей к отступлению, заваленную инструментами и забитую ящичками с нотами; в ней стоял запах, который Самад прежде относил к Поппи, но теперь он понял, что так пахнут задубевшие кожаные футляры и пожилые скрипки.