Айри полезла в сумку.
– Кокос.
– Кокос?
– К твоему сведению, – прошипела Айри, отдергивая руку с орехом, чтобы его не схватил Миллат, – старики любят кокосы. Кокосовое молоко можно добавлять в чай.
– И еще, – торопливо прибавила она, увидев, как скривилось лицо Миллата, – у меня есть хрустящий французский хлеб, сырный крекер и яблоки.
– У нас тоже есть яблоки, голова, – сказал Миллат. По неведомым причинам «голова» на сленге Северного Лондона означает «дурак», «идиот», «тупица» – в общем, конченый неудачник.
– Зато мои больше и лучше, к тому же у меня есть мятный кекс и акки с соленой рыбой.
– Терпеть не могу акки и соленую рыбу.
– Кто сказал, что их будешь есть ты?
– А я и не хочу.
– И не будешь.
– Потому что не хочу.
– Даже если б и хотел, кто бы тебе дал?
– Значит, кстати, что я не хочу. Проиграла, – сказал Миллат и, не снимая «Томитроника», с силой прижал ладонь к ее лбу, как полагается в таких случаях. – Позор в джунглях!
– Успокойся, никто тебе ничего не даст…
– Облажалась, облажалась! – повизгивал Миллат, усердно натирая лоб Айри. – Вот так позор!
– Позор не мне, а тебе, это же для мистера Дж. П. Гамильтона…
– Наша остановка! – крикнул Маджид и, вскочив на ноги, едва не сорвал колокольчик.
– Будь моя воля, – раздраженно говорил один старик-пенсионер другому, – давно отправил бы всех обратно в родные…
Но эта древнейшая на свете фраза потонула в трезвоне колокольчика и топоте ног и забилась под кресло, составив компанию прилепленным комочкам жвачки.
– Позор, позор, знай свой приговор! – пропел Миллат. Троица прогрохотала по ступенькам и вывалилась из омнибуса.
У маршрута № 52 два варианта. От виллесденского калейдоскопа взять на юг, как ребята, – через Кензл-Райз, Портобелло, Найтбридж[45] – и наблюдать, как многоцветие улиц сменяется яркими белыми огнями центра города; а можно поехать, как Самад, на север – из Уиллзсдена в Доллис-Хилл и Харльсден – и с ужасом смотреть (если вы, подобно Самаду, слишком впечатлительны и при виде темнокожих людей норовите перейти на другую сторону улицы), как белый переходит в желтый, а желтый в коричневый, покуда не покажется Харльсденская башня с часами, возвышающаяся, как статуя королевы Виктории в Кингстоне, столице Ямайки, – высокая белокаменная колонна в обрамлении черного.
После того поцелуя, который Самад и по сей миг ощущал на губах, он сжал ее руку, требуя назвать место, где они снова увидятся, не здесь, а где-нибудь далеко отсюда («жена, дети», ни к селу ни к городу пробормотал он), – и удивился, да, удивился, когда вместо «Ислингтон», или «Вест-Хэмпстед», или, на худой конец, «Свисс Коттедж» она прошептала: «Харльсден. Я там живу».
– В Стоунбридж-эстейт? – встревоженно спросил он, думая: вот она, изощренная кара Аллаха, и воображая себя лежащим на любовнице с десятисантиметровой финкой какого-нибудь гангстера между лопатками.
– Нет, но недалеко оттуда. Хочешь встретиться?
В тот день Самадов рот – одинокий стрелок на поросшем травой холме – убил его разум и взошел на трон.
– Да. Еще бы, черт возьми! Да.
Самад снова поцеловал Поппи, на этот раз отказавшись от прежнего относительного целомудрия и ловя ее грудь левой рукой, – и с блаженством ощутил, как у нее перехватило дыхание.
Далее последовал краткий обмен необходимыми расшаркиваниями, благодаря которым лжецы меньше чувствуют себя лжецами.
– Мне не следовало…
– Я не знаю, как это…
– Нам нужно встретиться и поговорить о том, что…
– Да, нам нужно поговорить о том, что произо…
– Да, что-то произошло, но…
– Моя жена… дети…
– Давай немного переждем… две недели. Итак, в среду? Четыре тридцать? Харльсден-Клок?
По крайней мере, в этой жалкой суете ему повезло со временем: он сошел с автобуса ровно в 4:15, так что у него имелось еще пять минут, чтобы забежать в туалет «Макдоналдса» (на входе стояли черные охранники; черные охранники, чтобы не пускать черных) и выскочить из-под ресторанных софитов в темно-синих брюках, шерстяном свитере с треугольным вырезом и серой рубашке; в нагрудном кармане лежала расческа, с помощью которой он надеялся пригладить свои густые волосы. На часах – 4:20, пять минут можно потратить на визит к кузену Хакиму и его жене Зинат, которые держали местный магазинчик «1,5 фунта» (покупатели, заходя в подобные лавчонки, думают, что это максимальная цена, однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что столько стоят самые дешевые товары) и которые должны были, сами о том не подозревая, обеспечить Самаду алиби.