– Знаю, – медленно произнесла она, – что в этом все дело. Но не нужно говорить со мной в таком тоне.
– Прости меня. Я был не прав…
– Из-за того, что тебя мучает совесть, у меня такое чувство, что…
– Да, прости. Я не…
– Ты можешь уйти, если ты…
Обрывки фраз. Сложить их – выйдет меньше того, с чего начали.
– Я не хочу уходить. Я хочу тебя.
Немного воспрянув духом, Поппи улыбнулась печальной и глуповатой улыбкой.
– Я хочу провести ночь… с тобой.
– Это хорошо, – отозвалась она. – Потому что пока ты покупал сладости, я зашла в соседний магазин и кое-что для тебя купила.
– Что же это?
Она полезла в сумку, и за ту коротенькую минуту, что она рылась в помадах, ключах от машины и рассыпавшейся мелочи, случились две вещи.
1.1 Самад закрыл глаза и услышал: «Для чистого все чисто», а следом сразу же – «Точнее не скажешь».
1.2 Самад открыл глаза и отчетливо увидел возле эстрады двух своих сыновей – те грызли белыми зубами восковые яблоки, махали ему и улыбались.
И тут торжествующая Поппи подняла голову и протянула ему кусок красного пластика.
– Зубная щетка, – сказала она.
Глава 8. Митоз
Незнакомец, случайно заглянувший в бильярдную О’Коннелла в надежде, скажем, услышать скачущий ирландский говор своих дедов или посмотреть, как красный шар рикошетит от борта и падает в лунку, будет разочарован, ибо не найдет внутри ни ирландского паба, ни бильярдной. С немалым смущением он станет рассматривать репродукции картин Джорджа Стаббса, изображающие скачки и соседствующие на покрытых коврами стенах с какими-то восточными письменами в рамках. Вместо стола для снукера обнаружится коричневый детина с жуткими прыщами, жарящий за стойкой омлет с грибами. Далее глаз с опаской уставится на развешанную от стены до стены и скрывающую других посетителей карту Арабских Эмиратов с пришпиленным к ней ирландским флагом. Потом вошедший заметит обращенные к себе взгляды – частью снисходительные, частью скептические; незадачливый посетитель осторожно попятится и поспешит прочь, по пути сбив картонную фигуру Вива Ричардса[49] в полный рост. Завсегдатаи за столиками рассмеются. «О’Коннелл» – не место для чужих.
В «О’Коннелл» семейные мужчины приходят ради совершенно иной семьи. Здесь нет родственных уз, и авторитет в обществе нужно завоевывать. Для этого годами требуется упорно бездельничать, сачковать, ловить ворон, бить баклуши, плевать в потолок – и уделять данным занятиям гораздо больше досуга, чем обычно отводится на воспроизведение потомства. Необходимо стать настоящим знатоком этого местечка. К примеру, иметь представление, почему «О’Коннелл» – ирландская бильярдная без бильярда и принадлежит владельцу-арабу. Почему прыщавый Микки жарит картошку с яйцами и бобами, или яйца с картошкой и бобами, или бобы с яйцами, картошкой и грибами, но никогда картошку с бобами, яйцами и беконом. Но вам, чтобы это выяснить, придется здесь довольно долго околачиваться. Во всех тонкостях мы с вами разберемся позже. А пока с нас довольно будет знать, что Самад и Арчи приходят в «О’Коннелл», как домой, чтобы отдохнуть от дома; уже десяток лет они заглядывают сюда между шестью (когда Арчи заканчивает работу) и восемью (когда Самад уходит в свой ресторан), чтобы обсудить все на свете – от Откровения Иоанна Богослова до цен на услуги водопроводчика. И женщин. Гипотетически. Если мимо заляпанной желтком витрины «О’Коннелла» шла женщина (внутрь ни одна бы не сунулась), они расплывались в улыбке и принимались обсуждать – в зависимости от степени религиозности Самада в тот вечер – либо такие откровенности, как хотелось бы ее немедленно трахнуть или нет, либо просто преимущества чулок и колготок. Подобные разговоры неизменно приводили к великому спору: что лучше – маленькие груди (торчащие вверх) или большие (мягкие и тяжелые). Но ни разу речь не шла о реальных женщинах – влажных и жарких женщинах из плоти и крови. Вплоть до сегодняшнего дня. Беспрецедентные события последних месяцев требовали досрочной встречи у «О’Коннелла». В конце концов Самад позвонил Арчи и выложил правду о том, в какой переплет он попал: о том, что он врал и продолжает врать, что его видели сыновья и теперь они день и ночь стоят у него перед глазами. Помолчав, Арчи сказал:
– Хреново дело. Что ж, тогда давай в четыре. Хреново дело. – В этом весь Арчи. Потрясающее самообладание.
Придя в бильярдную в 4:15 и не найдя его там, Самад в отчаянии обгрыз все имевшиеся у него ногти и рухнул на стойку, уткнувшись носом в горячее стекло, за которым хранились помятые гамбургеры, а взглядом – в открытку с восемью красотами графства Антрим.