– Ясно как божий день. – И Арчи торжествующе захлопывал том. – Я и без словаря это знал – да и ты тоже. Просторечие, и только. Мы в армии тоже ого-го как загибали, помнишь? Ты хотел мне лапшу на уши повесить, но правда всегда выходит наружу. Ясно теперь, что Панде за фрукт. На твоем месте я бы не афишировал своих родственничков и не жужжал о них всем подряд двадцать четыре часа в сутки.
– Арчибальд, понятие существует, но это не значит, что в нем в полной мере отражена личность Мангала Панде. С первым значением мы соглашаемся: мой прадед – мятежник, и я говорю об этом с гордостью. Я готов признать, что события развивались не совсем так, как было задумано. Но что он изменник? Трус? Твой словарь устарел, теперь эти значения не употребительны. Панде – не трус и не изменник.
– Ага, раз уж мы об этом заговорили, скажу тебе, что я думаю: не бывает дыма без огня, – говорил Арчи, вдохновляясь собственной мудростью. – Понимаешь, о чем я?
Это был излюбленный аналитический инструмент Арчи, которым он пользовался, когда узнавал новости, исторические факты и хотел отделить достоверную информацию от небылиц. Не бывает дыма без огня. Он так наивно и свято верил в свою формулу, что Самаду не хватало духу его разубеждать. К чему сообщать пожилому мужчине, что дым без огня бывает, как бывают глубокие раны без крови.
– Я понимаю тебя, Арчи, понимаю твою точку зрения. Но моя точка зрения заключается – и заключалась всегда, с тех самых пор, как мы впервые подняли этот вопрос – в том, что это еще не полная историческая картина. Да, я согласен, что мы уже несколько раз тщательно исследовали эту проблему, но факт остается фактом: полная историческая картина, как и честность, встречается редко и ценится на вес золота. Доведись тебе с такой столкнуться, она пулей засядет в твоей голове. Полная картина событий – дело трудное, многосложное, с эпическим размахом. Так же обстоятельно с нами говорит Бог. А в словарях полноты нет.
– Ладно, ладно, профессор. Послушаем твою версию.
Нередко в углу полутемных пабов можно наблюдать стариков, которые спорят и размахивают руками и подставками под пивными кружками и солонками обозначают давно умерших людей и далекие земли. В этот миг из них брызжет энергия, которая в другое время спит. Они горят. На столе разворачивается история: тут вилка – Черчилль, здесь салфетка – Чехословакия, там россыпью остывших горошин обозначено скопление немецких войск; старики возрождаются к жизни. Но Арчи и Самаду для их столовых дебатов в восьмидесятые ножей и вилок было мало. Эти историки-самоучки воспроизвели у О’Коннелла целое влажное и душное индийское лето 1857 года, весь год восстания и расправы на ним, – и довели дело почти до абсурда. Пространство от музыкального до игрального автоматов было Дели; Вив Ричардс безмолвно исполнял роль английского капитана Херси, начальника Панде; не отрывающиеся от своего домино Кларенс и Дензел представляли буйные орды сипаев британской армии. Самад и Арчи излагали каждый свои факты и пытались обосновать их друг для друга. Сцены были расписаны. Траектории пуль прослежены. Единого мнения не складывалось.
Согласно легенде, весной 1857 года на заводе в Дамдаме[73] была запущена в производство английская пуля. Она предназначалась для английских ружей, которыми стреляли солдаты-индусы и в которые засыпался порох из кулечка – кончик перед стрельбой нужно было откусывать. И все бы хорошо, да один ушлый заводской рабочий прознал, что их смазывают жиром – свиным (оскорбление для мусульман) и коровьим (святотатство для индусов). Невинный промах – если на украденной земле можно быть невинным, – оказался грубейшей ошибкой англичан. Какой, должно быть, поднялся переполох, когда люди узнали эту новость! Под предлогом выпуска нового оружия англичане намереваются лишить их положения в обществе, чести и репутации в глазах богов и людей – словом, смысла жизни. Такой слух в кармане не утаишь; он, как пожар, мгновенно распространился по засушливым в то лето землям Индии: из заводских цехов просочился на улицы, с городских домов перекинулся на деревенские лачуги, пронесся по казармам, – и вскоре вся страна пылала гневом. Слух достиг больших уродливых ушей Мангала Панде, неизвестного сипая из маленького городка Барракпур; 29 марта 1857 года он вышел на плац – отделился от толпы, чтобы вершить историю.
– А скорее, просто свалял дурака, – говорил Арчи (теперь он уже не столь доверчиво глотал постулаты пандеологии, как раньше).