– Ты совершенно не способен понять масштаб его жертвы, – отвечал Самад.
– Какой такой жертвы? Застрелиться толком не смог! Беда в том, Самад, что ты не желаешь видеть очевидного. Я все-все про эти дела прочитал. Против правды не попрешь, какой бы горькой она ни была.
– Точно. Что ж, приятель, если ты такой специалист по нашим фамильным деяниям, будь добр, просвети меня. Послушаем твою версию.
Это теперь среднестатистический школьник в курсе сложных сил, перестановок и глубинных течений, порождающих войны и революции. А в те времена, когда в школе учился Арчи, похоже, преобладало художественное мировосприятие. Историю преподавали совсем иначе: то как занимательный рассказ, то как драму, не заботясь о достоверности и хронологии излагаемых событий. И получалось, что революция в России произошла из-за того, что все ненавидели Распутина. А Римская империя рухнула потому, что Антоний загулял с Клеопатрой. Генри V победил французов при Азенкуре в силу того, что те слишком много времени уделяли своим кружевным манжетам. Наконец, великое восстание сипаев в Индии 1857 года началось с выстрела какого-то пьяного дурака по имени Мангал Панде. Несмотря на протестующие доводы Самада, каждый раз Арчи намного больше убеждала следующая версия.
Барракпур, 29 марта 1857 года. Воскресный полдень, однако на пыльном плацу разыгрывается драма, менее всего напоминающая о мирном дне отдохновения. Там колышется, шумит, бурлит толпа сипаев; некоторые из них полуголы и безоружны, но все искрятся от возбуждения. Метрах в тридцати перед строем 34-го полка с важным видом расхаживает сипай по имени Мангал Панде. Его голову дурманит банг, а еще больше – религиозный фанатизм. Нос кверху, заряженный мушкет наперевес – он прохаживается, слегка пританцовывая, взад и вперед, и выкрикивает визгливым гнусавым голосом: «Эй, мерзавцы! Задайте им жару! Англичане хотят нас погубить. Стреляя этими пулями, мы согрешим против нашей веры!»
На самом же деле его будоражил банг, у малайца такое нервное возбуждение вызвало бы «амок»; каждое слово, срывавшееся с его губ, опаляло мозг и щекотало нервы прислушивающихся к нему сипаев; толпа ширилась, напряжение нарастало. Словом, людская бочка пороха готова была вот-вот взорваться.
И взорвалась. Панде выстрелил в лейтенанта, но промахнулся. Тогда он выхватил свою кривую саблю и, когда лейтенант повернулся к нему спиной, самым подлым образом рубанул его по плечу. Какой-то сипай пытался его остановить, но безрезультатно. Подоспела подмога: некий капитан Херси, бок о бок с сыном, кинулся вперед, готовый с оружием в руках доблестно умереть за свою страну. («Имечко под стать![74] Чушь. Фальшивка!») Тут Панде, поняв, что игра проиграна, направил дуло себе в голову и эффектно нажал на курок левой ногой. Он промахнулся. Через несколько дней Панде предстал перед судом и был признан виновным. Письменное распоряжение о его казни прибыло с другого конца страны, из Дели, где, не вставая с шезлонга, его подписал генерал Генри Хавлок (удостоенный, к вящей ярости Самада, статуи неподалеку от Трафальгарской площади, по правую руку от Нельсона, – то есть прямо напротив ресторана «Палас»). В постскриптуме генерал выражал надежду, что данная мера положит конец всколыхнувшимся в последнее время слухам о якобы начавшемся восстании. Но было уже поздно. В тот момент, когда Панде сорвался с наспех сколоченного помоста и закачался в душном воздухе, его товарищи из 34-го полка разрозненными группками пробирались в Дели, чтобы примкнуть к повстанцам и принять участие в одном из самых кровавых неудавшихся восстаний всех времен.
Слыша такую версию событий – принадлежащую перу современного историка по фамилии Фитчетт, – Самад клокотал от злости. Когда, кроме крови, человеку больше нечем похвалиться, каждая ее капля имеет чудовищное значение и отстаивается с пеной у рта. Приходится бороться с нападками и клеветой. Грудью вставать на защиту. Но по мере того, как одурманенный, малахольный Панде Фитчетта проходил сквозь череду последователей историка, правда мутировала, искажалась, ускользала, как в игре «испорченный телефон». Даром что банг – напиток из конопли, употребляемый в малых дозах исключительно в медицинских целях, не мог оказать такого одуряющего действия и что Панде, истый индус, вряд ли стал бы его пить. Даром что Самад не нашел документально зафиксированного свидетельства, что Панде употреблял банг тем утром – к Игбалам эта история, эта гигантская перевранная цитата, прилипла крепко и, похоже, навсегда, как к Гамлету – неверное представление, будто он однажды обмолвился, что знал «хорошо» Йорика.