— А ты и не трудись, святой отец, — посоветовал игумен, — что и пропало если — не воротишь… А что в излишке-присовокупить не к чему: до дыр книга затерта!
— Не могу не счесть, для того и привезен!..
— Тогда — считай, — отмахнулся отец Никандр, — а я пока о братской трапезе позабочусь…
Считал казначей чужое добро недолго: махнул рукой и переписал в свои бумаги то, что в книгах разобрал, а что нет-с потолка взял. Некому пересчитывать-то!
Казну к проверке взял сам Поспелов. И в первую голову, опять-таки, не за бумаги и векселя с расписками ухватился, а за наличность, что была монахами с осенней ярмарки привезена. Каждую стопку ассигнаций на три раза считал и до пота в руке держал — расстаться не хотел. А уж как дело до монетной россыпи золота и серебра дошло, руки в пляс пошли у преосвященного. Сам воров в обители разыскивает, а тут за ним в оба смотри, чтобы не обворовал!
— Понаблюдал эту картину игумен и тошно ему стало — своего казначея приставил для порядка и ответов на всякие дотошные расспросы и прочие его делу подлежащие заботы…
С Елизаркой Поспеловым Никандр Попов учился в одной семинарии, вместе мечтали о фиолетовых камилавкам на головах, о стезе духовного подвига. Но всем этим судьба изволила одарить лишь одного из них, надев на голову другому монашеский клобук. Немилость самого Победоносцева рухнула на Никандра, не задев Поспелова, хотя грех у них на двоих был один: постыдный блуд с цыганками, озорное богохульство на попойках, обратный «Отче наш» как «Отче Бах» читаемый…[168] И как только уцелел-то?
А нынче-то — вон как освятился в своей консистории! В молодые лета был жадина и плут, в силу вошел — стал чуть ли не разбойником в рясе! Монету берет в подрагивающие пальцы и сожалеет, что сызнова ее на блюдо возложить надлежит, а не в собственный карман опустить. Доверь такому казну — ограбит дочиста! Или не раскусили его там, у владыки, не попробовали у благочинного на зуб?.. Весь ведь — на виду! Да и сам-то грех ровно смола — как ни мой, ни отдирай, все едино липнет…
Отец Никандр ушел в библиотеку, сел в уголке, загородившись полками и сундуками с книгами, поглядывая изредка в зарешеченное окно. Возле амбаров пыхтели монахи, таская мешки с зерном и туши мороженого мяса, бочки меда и короба с вином Меж ними торчал пнем консисторский ревизор, тыча перст свой то вверх, то вниз, то вбок. Командовал, распоряжался… А того дурак не понимал, что если даже насквозь пустыми амбары у отца Никандра окажутся, то и ссылать его более некуда. Хуже Чулышманской только разве северная дыра Соловки на Белом море! Да и то, как посмотреть…
Вечерело, когда послышалась суетливая беготня по монастырским коридорам. Что еще за оказия приключилась?
Игумен неохотно поднялся с насиженного места, открыл дверь в коридор, властным жестом остановил пробегающего мимо послушника, спросил строго:
— Чего прыгаешь козлом?
— Тебя, отче, искать бегу!
— Стой, сыскал уже! Сказывай, что там опять?
— Беда, отче! Утром шесть монахов ушли на конях? Только что хватились…
— Куда ушли-то, зачем?
— А к хану Ойроту, должно…
Отец Никандр крякнул: снова повторилась недавняя история с неофитами… Раньше к Техтиеку убегали, в разбойники, теперь — к хану Ойроту, в солдаты его Шамбалы…
— Кто ушел-то?
— А теленгиты, что весной пришли: Аткул, Товар, Карман, Чекурак, Капшай и Качимкей…
— Ладно, ступай.
Трудно сказать, огорчил или обрадовал игумена этот неожиданный побег. В миссии и станах его словам о грядущей беде не поверили-ревизией вот решили наказать…
Поспелов уже стоял в конце коридора и нетерпеливо поджидал игумена. Он был испуган, но вида не показывал.
— Что за шум в обители?
— Шесть молодых монахов из вновь обращенных к хану Ойроту ушли, — отмахнулся отец Никандр. — Погоню за ними слать — смысла нет, в этих горах они — дома…
— Хан Ойрот? Местный зайсан?
— Нет, Елизар. Наши-то язычники — ойроты, а он их владыка!.. Летом еще объявился вместе с Белым Бурханом… Я докладывал архиерею… Пустое все, преосвященный! Сами явятся — зима на дворе, не лето!
Вызнав у игумена все, Поспелов поспешно свернул ревизию: беда, нависшая над православием, не показалась ему надуманной, как самоуверенным миссионерским попам. И Поспелов отменным нюхом иезуита почуял, что здесь можно нажить моральный капитал, стяжать славу борца с ересью нового толка, ярого защитника православия от ложных веяний каких-то могучих восточных религий, хотя бы и перенесенных лишь частично на реальную почву существующего на Алтае веками шаманизма…
Консисторский архимандрит дотошно расспросил всех монахов-алтайцев о хане Ойроте и древнем боге Бурхане, записал старинные предания о ламах. Потом со всем этим сопоставил нынешние слухи о Белом Бурхане и убедился, что чулышманский игумен совсем не зря ездил в миссию и станы. И жаль, что от него просто отмахнулись Такой просчет для Алтайской духовной миссии может иметь далеко идущие последствия!
Раскаленный добела собственным энтузиазмом, архимандрит был готов отослать ревизию обратно в Томск, а самому лететь скорым поездом в столицу и требовать немедленных действий против грозно и неотвратимо надвигающейся смуты, если не религиозной войны! Но его пыл охладил игумен:
— Тебя не поймут, Елизарка, а доказательств нет. Сказки и слухи-пустое… Вот если бы ты приволок к Победоносцеву самого хана Ойрота вкупе с Бурханом — другое дело.
— Ты не прав, Никандр! Мое главное дело — ударить в колокол, пока только чуть дымится!
— Ну и бей, кто тебе мешает? А я орать не буду, уволь. Я и клобуком рисковать не хочу, а ты и камилавку не жалеешь…
— Но ты же поможешь мне?
— Я? Нет, Елизарка. На меня расчет не держи!
— На ревизию обиделся или на то, что во главе ее я приехал?
Отец Никандр стукнул кулаком по подоконнику и резко повернулся к архимандриту Поспелову:
— Я не подпишу твоей бумаги!
— Отчего же? — удивился тот. — Когда-то, помнится, ты не был столь щепетильным…
— Тот грех мною отмолен здесь.
— И далее гнить в этой глуши будешь? — рассердился Поспелов. — Обычным порядком тебе не выбраться из этой дыры! А эта бумага поможет тебе вернуть все и даже с лихвой… Я уже не говорю о миссионерской звезде, что может украсить твою рясу схимника…
— Поздно, Елизарка, — сказал отец Никандр с горечью, — мой козырной туз уже выпал из колоды и затоптан…
— Я на тебя доноса не писал, и моей вины перед тобой нет!
— Отчего же моя судьба не разделена пополам тогда? — прищурился игумен и тут же махнул рукой: — Ладно! Между Голгофой и Страшным Судом ничего не произошло и не произойдет…
Черный монашеский клобук отца Никандра блестел от оконного света, а архимандриту на мгновение показалось, что он лоснится от сала, которым заплыл этот самодовольный болван, скорбящий о том, что его за уши оттянули от пресной кутьи и сунули рылом в блюдо со свининой… Зачем ему апостольский чин? Что он ему даст, кроме хлопот, при его характере? А здесь, в этой глухомани, — неиссякаемая шахта! Недры, забитые золотом! Хочешь-россыпью его бери, не хочешь — слитками накладывай… Да если бы он, Елизар Поспелов, не шепнул пару-другую слов владыке, то гнить бы Никандру в соляных копях! Увы, неблагодарны человеки, суть! Неблагодарны…
— Приложи руку, игумен, не делай еще одну глупость!
— Нет, уволь. Я упреждал тебя, Елизарка, чтоб о вспомоществовании моем в сем мерзопакостном деле ты и думать не смел…
— Себе яму роешь!
Игумен кивнул. Он хорошо понимал игру архимандрита. Ему, Никандру Попову, — слава и почет, ему, Елизару Поспелову, — ордена и новые чины! Это в случае полной удачи, если доведется вздеть на распятие не только шептунов и певунов, но и поборников схизмы, ее потворщиков, прямых супостатов и покусителей на святые символы… А если — не удастся?
168
Пародия на известную молитву, текст которой перевернут по смыслу и воспевает разврат, пьянство и безбожие Придумана семинаристами в незапамятные времена.