Кучук недовольно заворочался. Есть, конечно, маленькая вина его в том, что сделал Марыш с сестрой… Но ведь дело-то прошлое. Да и Марыш в долгу не остался: двух коней подарил и барана-вожака, денег бумажных толстую пачку… По нынешним-то ценам не за всякую девку столько дают, когда замуж берут!
— Ладно, — сказал он миролюбиво, — не прикручивай ремнем двери к железной скобе… Чего старое вспоминать?.. За коня мне Дельмек еще остался должен.
— Ничего он тебе не должен! Ты ему должен!
— И та-тай! — покачал головой Кучук. — Кричишь, как кедровка! Тебе что, трудов твоего мужа жалко?.. Все наживете!
— Уехал Дельмек, — вздохнула Сапары. — Совсем от меня уехал! Еще летом.
У Кучука выпала трубка изо рта.
Аил догорал, когда Учур подъехал к нему.
Обхватив голову руками, он опустился на корточки и замычал, как смертельно раненый марал-сыгын. Потом ударил себя кулаком по колену, выругался… Все сыпалось, как камни с горы! Отец исчез, Чейне увез Ыныбас, Сапары опротивела, а теперь вот и Барагаа, которую он сам оставил связанной, сгорела.
Он резко встал. Звякнули колокольчики на шубе. Покосился на бубен, привязанный к седлу. Может, самому себе покамлать и отогнать от души Барагаа злых духов? Учур шагнул к коню, снял бубен, шлепнул ладонью по его твердой коже. Он глухо и обиженно зарокотал, требуя, чтобы его нагрели…
Подземные чудовища ютпа еще прячутся. Вызовут ли их голоса девяти светлых дев, что спят в колокольчиках?
Бубен нагрелся от огня аила, и голос его стал громким…
И тотчас какое-то неистовство овладело Учуром: померк свет дня, а пламя от горящего аила разрослось до неба. Он издал вопль боли и отчаяния, затоптался, захрипел, колотя изо всех сил по гулкой коже, заклейменной священными знаками вселенной. Быстрее и громче… Еще быстрее… Еще громче!..
Все замелькало у него перед глазами, в душе родился и запел во весь голос какой-то неосознаваемый и непонимаемый им ранее восторг, который овладевал во время камланий отцом и дедом… Учур прыгал, падал, снова вскакивал. Потом бросил бубен на землю и стал яростно топтать его ногами, крича что-то невообразимое, брызгая во все стороны пенной слюной и слезами…
Учур не помнил, когда он свалился от усталости. И сколько лежал в обмороке, тоже не помнил. Когда же очнулся и сел, стояла ночь, в темном небе подрагивали звезды. Аил сгорел, и только робкие пленки дыма поднимались от дотлевающего тряпья и кошемных ковров. Он обошел пепелище, наткнулся на куски обгорелого мяса и костей, пошатнулся… У Барагаа ведь не было мяса! У нее ведь из еды вообще ничего не было! Значит, это все, что от нее осталось?
Шатаясь, как будто он только что опорожнил целый та-жуур араки, Учур вернулся к месту своего недавнего камлания, поднял порванный бубен, покачал головой: теперь ему Эрлика ничем не ублажить и никакого снисхождения от него не дождаться…
Учур загреб ногами дымящиеся остатки аила, добавил к ним вязанку хвороста, сверху положил сломанный бубен, содрал с головы шапку с перьями филина. Дождался, когда разгорится хороший огонь, снял шубу, начал срывать с нее лягушек и змей, заплетенных в косицы, шкурки дятлов, колокольчики…[175]
Он сломал бубен, он больше не может и не будет камлать! Пока не очистится!..
Пока не вернет все то, что так быстро и бездумно растерял!..
Взял коня за повод, повел за собой. Куда, на какую тропу?
На этот вопрос учур не знал ответа.
Узнав от сестры всю правду, Кучук поморщился и уныло покачал головой:
— Мало я попользовался от твоего мужа-лекаря!.. Что же ты мне не призналась еще тогда, после непогоды? Я уже нашел тебе нового мужа и только не знал, как отобрать тебя у Дельмека!
Сапары горько усмехнулась. А она-то думала, что он ее плетью вдоль спины вытянет! А он…
— У него много скота?
— Много. Его стада больше моих, но он еще держит пуховых коз. А это сейчас выгодно. Я бы тоже хотел завести себе пуховых коз!
— Ну и сколько пуховых коз мой новый муж даст тебе за меня?
— Договоримся. Я постараюсь не прогадать!
— Да, ты не прогадаешь, Кучук.
Сапары потемнела лицом и упала на орын, кусая подушку. Ничего ее брат не понял! Но теперь она знает хотя бы, почему Кучук так люто не любит остальных своих братьев — их нельзя продать, за них не дадут даже облезлой кошки! Его бы больше устроило, если бы все они были женщинами! Женщина в его глазах — товар ходовой, его всегда можно выгодно пристроить!..
Успокоившись, Сапары вернулась к очагу.
— Он кто, мой новый муж? — спросила она тихо. — Старик?
— Какая тебе теперь разница? — рассмеялся Кучук. — Главное, что он богач!
— А что мне пользы от его богатства? Я буду сыта, у меня будет много одежды, я буду спать на шелковых подушках и чесать мужу пятки, когда он храпит?
Кучук опять ничего не понял. Пожал плечами:
— Ну, о подушках я ничего не знаю, а вот пару новых чегедеков он тебе сделает! Я его заставлю!
Сапары достала трубку, набила ее табаком, протянула брату:
— Возьми. Больше у меня ничего нет.
— Зачем мне твоя трубка? У меня своя есть!
Сапары вздохнула:
— Но ведь ты не привык уезжать из моего аила с пустыми руками! А сегодня я даже у тебя в долгу — мяса привез, лепешки, араку… Как же мне теперь быть? Может, отработать у тебя за это?
Кучук пробормотал что-то, не то ругаясь, не то оправдываясь. Потом начал озабоченно шарить по карманам.
— Ты что-то потерял?
— Монету хотел тебе дать, да обронил где-то в дороге… Если не хочешь снова замуж, то можешь и у меня пожить. До лета.
— Я хочу сама у себя жить! В своем аиле!
— Так не бывает, сестра. Если нет отца, то сестру должен пристроить старший брат… Нельзя женщине жить одной! У нее должен быть хозяин![176]
— Этот закон знают только мужчины, Кучук. А женщины знают другой закон: нет рядом любимого мужчины, живи одна, жди, когда он придет!.. Женщина не продается и не покупается! Она — не корова и не овца!
— Нет такого закона!
— Есть. Ак-Бурхан привез его в горы.
Кучук вздрогнул — о белом боге Бурхане и хане Ойроте он слышал, но о таком законе — нет. Что-то путает Сапары! Голову ему морочит!
Он хрипло рассмеялся:
— Такого закона нет и не может быть! Поедешь со мной, сестра. У нового мужа тебе будет хорошо, я позабочусь об этом…
О белом боге Бурхане вспомнил и Учур, повернувший коня к аилу Сапары. Что делать, если сама судьба толкает его к этой женщине! Еще парнем приметил ее, потом силой взял в аиле, дождавшись, когда уснет измученная Барагаа, а после и сама Сапары охотно открывала ему эжик своего аила, как только Дельмек уезжал по следу, проложенному камом…
А у кама и тогда уже дела шли неважно. А во время одного из камланий обезноженный старик, сидевший в глубине аила, сказал с необъяснимой злостью:
— Сердце дикого козла съешь, кам! Скоро вас всех будут жечь на огне по приказу Ак-Бурхана, Ульгеня, Алтай-Кудая и других добрых богов! Хватит вам поливать жертвенной кровью землю и дурить головы таким, как мой сын! Капшай, кам! А то и до весны не доживешь, нищим подохнешь…
Будто Яман-Куш накричал… Осенью два раза позвали на камлания, зимой один раз… Мальчишки дразнились, высовывая языки, а девчонки поворачивались к Учуру спиной и, делая вид, что поправляют косы, хлопали себя по заду… А про стариков и говорить нечего! Только и слышал от них: «Ак-Бурхана на тебя нет, кам!», «Подожди, придет Ак-Бурхан, зажарят тебя люди!»
Выходило, что своего последнего коня Учур разорвал на камлании у Яшканчи… Места кочевий освящали теперь молоком, а не жертвенной кровью; кермежеков выкинули из аилов или бросили в огонь, пожертвовав От-Эне; от услуг камов отказывались,[177] ссылаясь на ярлыкчи, который у них уже побывал, научив молиться по-новому…
Сапары, конечно, примет его. Но кто его кормить будет? Кто кусок мяса даст и глоток араки плеснет в пиалу?
175
На шаманский плащ или специальную шубу нашивались различные предметы: различной длины жгуты, изображающие змей, шкурки некоторых мелких зверьков, металлические подвески, медные зеркала, куколки — изображения небесных дев и колокольчики — голоса этих персонажей, бубенцы, иногда бахрома из перьев филина или совы. Все это имело сложную символику, было необходимо для успеха камлания и т. д. Шаманское облачение бережно хранили вместе с бубном и одевали непосредственно перед камланием, обычным людям трогать его не рекомендовалось.
176
Такое представление о браке не совсем верно. Калым, уплачиваемый родителями жениха за будущую невесту, уравновешивался приданым с ее стороны; то и другое расценивалось как «обзаведение» молодых. Выплата калыма у алтайцев не рассматривалась как покупка жены. В обществе, где царило обычное право (а не шариат, как у мусульман!), женщина не могла быть предметом купли-продажи. Она имела право на добрачную свободу, право выбора, в случае обиды или похищения могла обратиться за защитой в зайсанский суд или просто вернуться в дом отца и т. д.
177
Шаманы различались между собой: были обращавшиеся к «светлому Ульгеню» «белые» камы, и камлавшие Эрлику «черные» камы; существовали «рымчи» — предсказатели, и «ярынчи» — гадатели по бараньей лопатке и т. п. Шаманы отнюдь не сосредотачивали в своих руках всей культовой практики, да и деятельность их не обязательно выражалась в камлании только. Были важные ритуалы, куда камов не допускали совсем, или такие обряды, которые проводились лицами, не камлавшими никогда, но связанными с сакральной деятельностью (билер-кижи).
Шаманизм к началу XX в. повсеместно, а не только на Алтае, переживал кризис, вызванный менявшимися социально-экономическими условиями и отношениями, проникновением все большего числа элементов русской культуры и христианской идеологии. По традиции шаманы («настоящие») камлали бесплатно, ограничиваясь участием в общем пире и выделенной им долей мяса жертвенного животного. Авторитет таких камов был очень высок, поэтому столь неуважительное отношение к каму со стороны лиц младшей возрастной группы, как дано в романе, было невозможно (к тому же камов попросту боялись).