«Экспедиция датская» – вот все, что мне удалось понять из красноречивого представления меня губернатору, некоему Николаю Лосеву[10], одетому в старый дырявый свитер; его личность показалась мне такой же бесформенной, как и одежда. Николай Лосев сразу же произвел впечатление добросердечного и доброжелательного человека, но как только узнал, о чем идет речь, тут же поник лицом. Меня представили присутствующим официальным лицам: недавно прибывшему из Ленинграда начальнику отдела милиции Василию Дмитриевичу Кузьмину; финансовому инспектору Чукотского полуострова Петру Бодрову; участковому милиционеру Максиму Пенкину – великану с его великанским терпением, светившимся через его улыбку. Вот начальник милиции взял в руки все мои документы – выданный в Монреале паспорт, письмо с верительными грамотами от датской миссии в Вашингтоне, письмо из датского консульства в Сиэтле и пояснительную записку от министра внутренних дел США, в которой подчеркивается научная цель экспедиции. Затем начинаются переговоры.
И напрасно губернатор чешет свой затылок, исчезает, затем возвращается, затем снова выбегает из помещения, каждый раз натыкаясь на реальность, которую он никак не может обойти, а именно тот факт, что у меня нет паспорта, выданного правительством в Москве. Согласно инструкциям, вещь совершенно непоправимая. Мне сообщают, что такое большое скопление участников переговоров вызвано необходимостью, возникшей по причине напряженной мировой обстановки. Губернатор мечется, похоже, он занят раздумьями о нелегком пути, который пришлось мне проделать, чтобы добраться из Эмматауна в Уэлен.
– Вы голодны?
– Как сибирская собака!
Он исчезает на кухне и тотчас возвращается за мной. Две улыбающиеся молодые русские девушки снуют вокруг, хлопочут над едой. Когда они проходят мимо, я едва успеваю разглядеть их особую красоту, ослепительную белую кожу, глаза, обрамленные густыми черными ресницами, в которых, похоже, застыла вся мировая скорбь. И вот мы уже входим в столовую, губернатор садится рядом со мной за стол, затем появляются женщины. Одна из них – его жена, другая – молодая учительница из Иркутска. Несмотря на мои попытки общения сразу на трех языках, разговор так и остается безнадежным. Мы энергично принимаемся за еду: подают какао и хлеб с горячим вареньем, и я набрасываюсь на это блюдо так, как эскимос на мясо.
Вскоре прибывает начальник милиции с донесением, что мне разрешено остаться переночевать в доме губернатора, но на следующий день я должен вернуться на «Teddy Bear». Примите наши извинения, но…
Прощай, Восточный мыс! Несколько дней спустя мы снова уже были в Номе, где и завершилась Пятая экспедиция Туле.
Я причалил к берегу в маленькой шлюпке «Teddy Bear». Еще издалека я разглядел человека с белой бумажкой в руке, бегающего туда-сюда вдоль берега. Это была телеграмма от датского министерства иностранных дел, и я не без волнения ее вскрыл. Она содержала лаконичное послание о том, что Советская республика разрешает мое пребывание на Восточном мысе. Как капризна бывает судьба. Телеграмма опоздала на целых полтора месяца.
Прощание
Тем утром в конце октября 1924 года я в последний раз проснулся в маленьком деревянном домике на окраине Норна, где провел более месяца. К полудню мне предстояло уже быть на борту большого туристического парохода, отплывающего в Сиэтл.
Судьбе было угодно, чтобы в то утро меня посетил шаман – один из немногих, оставшихся в этих местах. И коль скоро он сам ко мне явился, то я решил на нем и закончить свое повествование.
Его имя было Найягнек, и впервые я встретил его, когда он одичавшим беглецом бродил по улицам Нома. Немудрено, что к нему было приковано немало внимания: он словно с луны свалился, непонятно каким образом попав в среду изысканных людей, элегантных магазинов и рычащих авто. Внешность его была ужасающей: маленькие пронзительные глаза бегали, нижняя челюсть тряслась в плохо наложенной на лицо повязке. Его изуродовал какой-то человек, пытавшийся убить.
О нем ходили странные слухи. Из своего жилища он устроил крепость, откуда в одиночку сражался со всем своим племенем, и против белых тоже. Он уже убил нескольких человек, и впоследствии какой-то капитан заманил его на свое судно и переправил в Ном. Здесь его год продержали в тюрьме, но, в конце концов, выпустили в связи с отсутствием улик. Мне повезло встретиться с ним сразу же после освобождения, и он охотно поведал о своем тюремном заключении. В крупном городе его воображение находило постоянную подпитку. Человека, видавшего на своем веку лишь глинобитные хижины, сани и каяки, не впечатляли ни высокие дома, ни пароходы, ни автомобили, а вот вид белой лошади, тянущей тяжелую телегу, не на шутку его взволновал. Теперь он рассказывал своим удивленным землякам историю, как белые люди в Номе раз десять пытались его убить прошедшей зимой, но что у него было десять духов-помощников в виде белых лошадей, которых он одного за другим принес в жертву и таким образом спасся. Пребывание в камере-одиночке его не сломило. Этот знаменитый охотник научился беседовать с мраком и сумел преодолеть свое одиночество. А теперь, когда его, наконец, выпустили, он мог обходиться без свежего воздуха, разговоров и людей.