Через четырнадцать лет после опубликования этой книги, Красная Армия захватила Центральную Европу и свела на нет все, о чем писал Д’Абернон. Под советским покровительством в восьми из двадцати четырех суверенных стран Европы воцарился новый социалистический порядок. Перефразируя Гиббона, в школах Кракова, Праги и Берлина преподают интерпретацию диалектического материализма, а их ученики разъясняют членам бесклассового общества святость и истинность откровений Маркса, Энгельса и Ленина. Варшавская битва не только не стала спасением для эпохи, но даже и для одного поколения.
Ленин вскоре сожалел о событиях 1920 года, и признал свою ошибку. Его сожаления сохранились в записи его беседы с немецкой коммунисткой Кларой Цеткин, состоявшейся вскоре после Рижского перемирия:
“Отступление Красной Армии из Польши дохнуло ранним морозом на революционные мечты...
Я описывала Ленину, какое впечатление произвели и на революционный авангард немецкого пролетариата… красноармейцы с советской звездой на шапке и в донельзя потрепанной военной форме, а часто в штатском платье, в лаптях или в рваных сапогах, появившиеся на своих маленьких бойких лошадках у самой немецкой границы.
Несколько минут сидел он молча, погруженный в раздумье.
— Да, — сказал он наконец, — в Польше случилось то, что должно было, пожалуй, случиться. Вы ведь знаете все те обстоятельства, которые привели к тому, что наш безумно смелый, победоносный авангард не мог получить никакого подкрепления со стороны пехоты, не мог получить ни снаряжения, ни даже черствого хлеба в достаточном количестве и поэтому должен был реквизировать хлеб и другие предметы первой необходимости у польских крестьян и мелкой буржуазии; последние же, под влиянием этого, готовы были видеть в красноармейцах врагов, а не братьев-освободителей. Конечно, нет нужды говорить, что они чувствовали, думали и действовали при этом отнюдь не социалистически, не революционно, а националистически, шовинистически, империалистически. Крестьяне и рабочие, одураченные сторонниками Пилсудского и Дашинского, защищали своих классовых врагов, давали умирать с голоду нашим храбрым красноармейцам, завлекали их в засаду и убивали.
— Наш Буденный сейчас, наверно, должен считаться самым блестящим кавалерийским начальником в мире. Вы, конечно, знаете, что он — крестьянский парень. Как и солдаты французской революционной армии, он нес маршальский жезл в своем ранце, в данном случае — в сумке своего седла… Однако все эти преимущества Буденного и других революционных военных начальников не смогли уравновесить наши… политические просчеты. Радек предсказывал, как все может обернуться. Он нас предупреждал. Я был очень зол и обвинил его в оборончестве… Но он был прав по сути. Он разбирался в заграничных делах лучше нас. Мы помирились вскоре после того...
— Я сам думаю, — продолжал Ленин развивать после короткой паузы свою мысль, — что наше положение вовсе не обязывало нас заключать мир какой угодно ценой. Мы могли зиму продержаться. Но я считал, что с политической точки зрения разумнее пойти навстречу врагу, временные жертвы тяжелого мира казались мне дешевле продолжения войны… Мы используем мир с Польшей для того, чтобы обрушиться со всей силой на Врангеля… Советская Россия может только выиграть, если она своим поведением доказывает, что ведет войну только для того, чтобы оборонять себя и защищать революцию..., что ей чуждо какое-либо намерение захватить чью-либо территорию, подчинить себе какие-либо нации и вообще затевать империалистические авантюры. Но самое главное было то, могли ли мы без самой крайней нужды обречь русский народ на ужасы и страдания еще одной зимней кампании?... Нет, мысль об ужасах зимней кампании была для меня невыносима. Мы должны были заключить мир.
Пока Ленин говорил, лицо его у меня на глазах как-то съежилось. Бесчисленные большие и мелкие морщины глубоко бороздили его. Каждая из них была проведена тяжелой заботой или же разъедающей болью... В памяти всплыла картина средневекового мастера Грюневальда с изображением распятого Христа… Таким вот “мучеником” Ленин предстал передо мной, угнетаемым грузом забот, остро ощущающим все тяготы российского трудового люда”.[353]