— Типичный декаданс с примесью буржуазного фольклора, — изрек Зуйка.
— Это первая редакция. Стихотворение еще только начато, — ответил Гаршва и сразу понял, что почему-то начал оправдываться. И тогда он сказал спокойным, размеренным тоном: «По какому праву вы являетесь сюда ночью да еще контролируете меня?»
— Спокойно! Трудовой народ имеет право контролировать. И товарищ Симутис тоже, так как несет почетную службу в органах НКВД.
Пухлая ручонка повторила жест полицейского-регулировщика. Какой-то миг все молчали.
«Я не должен, не должен бояться», — подумал про себя Гаршва, а вслух произнес:
— Если я точно помню, одна строфа вашего стихотворения звучала так:
Неделю назад я вроде читал несколько иной вариант:
Ваша техника заметно улучшается. «Светлый образ Вождя», безусловно, удачнее «громкого имени стрелка». Поздравляю.
Симутис покосился на Зуйку.
— А тебе известно, что руководитель Союза стрелков угрожал мне?! — завизжал Зуйка. — Да что там мне! Моим престарелым родителям тоже. Обещал прогнать их с земли, разорить. Грозился по миру с сумой пустить! И я капитулировал, верно, но знай: первая редакция как раз была второй, я поменял слова. Под нажимом сделал это. Я уже много лет пишу о Сталине, пока вы подражали всяким там прогнившим измам!
— Между прочим, несколько раз видел вас с руководителем Союза стрелков в ресторанах. Неужто он оплачивал счета с угрозами?! — с улыбкой спросил Гаршва.
— Ложь! — только и смог произнести Зуйка.
Симутис взял исписанный лист бумаги и стал читать.
— Что-то не очень понятно, — тусклым баритоном заметил он.
— И никто не поймет. Словесная акробатика, за которой скрывается буржуазная агитка, — вклинился Зуйка.
Симутис уставился в бумагу, как будто там ничего нельзя было разобрать.
«Кажется, я начинаю приходить в себя. Надо любым путем выкрутиться», — смекнул Гаршва и начал объяснять.
— Дело тут простое, товарищ Симутис. Вы видите перед собой заготовки. Хочу написать стихотворение на тему народных песен. К сожалению, техника у меня слабовата, где уж мне тягаться с любезным Зуйкой, одной редакцией никак не обойдусь. Вот когда закончу — сразу станет понятно народу.
— Да он же выкручивается! Сидит на двух стульях, — принялся разоблачать Зуйка, подавшись к Симутису. Его пухлые ручонки покоились теперь на столе, и при свете лампы хорошо было видно, какие они изнеженные, с ямочками, с тщательно отполированными ногтями.
— Вон любезный Зуйка тщательно ухаживает за своими ногтями. А ведь это не свойственно пролетарскому поэту, — миролюбиво заметил Гаршва. Зуйка забарабанил своими пальчиками по столу. Но тут Симутис положил исписанный лист бумаги на место и заговорил.
— Не очень понятно, но мне нравится. В детстве в деревне доводилось слышать народные песни. Красиво. Особенно приятно слушать их по вечерам. Это ведь тоже песня. И я думаю, народная. Если сумеете показать страдающий от господского гнета народ, и он будет петь… Если в конце у вас взойдет сталинское солнце, думаю, нам подойдет. Все великие поэты писали про народ. Страздялис, Донелайтис, да?
— Правильно, товарищ Симутис.
— Ну вот, пытайтесь и вы. Но не забывайте. Время угнетения кончилось. Впереди светлое будущее. Хотелось бы прочитать это стихотворение, когда завершите. Вы когда думаете его закончить?
— Думаю, недели или двух хватит.
— Хорошо. Скажем, недели через две придете ко мне с этим стихотворением, товарищ Гаршва, — принял решение Симутис. Он поднялся. Встал с лавки и Гаршва. Зуйка по-прежнему оставался сидеть и все также барабанил пальчиками.
— Надеюсь, станешь нашим, — проговорил с теплотой Симутис, пожимая руку Гаршве.
— Товарищ Симутис, я тебе все растолкую, — многообещающе прошептал Зуйка, тоже поднимаясь.
— Ничего, через две недели разберемся. Спокойной ночи, товарищ Гаршва.
— Спокойной ночи.