Берко молча отошел к товарищам.
— Ну, что он тебе сказал?
— Его не били совсем! Он испугался.
Путь этапу лежал через большое село. Было около полудня. С белой колокольни сельской церкви разносился веселый трезвон — видимо, в селе был праздник. На улице мелькали пестрые платочки баб и красные рубахи мужиков, слышались песни, хотя еще не отзвонили в церкви. Перед околицей Иван Павлыч подошел к подводе, на которой ехал Ерухим, и сказал ему:
— Хлопче, ты лягай и лежи себе, поколе мы селом идем, так будет тебе добре.
Ерухим поспешно лег на мешки, и конвойный покрыл его с головой веретьем.
— Арестантов ведут! — закричали босые ребятишки в «кобеднишних» новых рубашонках, завидев этап.
Кандальники зазвонили цепями, заглушая церковный благовест, и запели жалостно и протяжно:
— Подайте несчастненьким христа-ради!..
Бабы подбегали и совали в руки каторжан лепешки. Начальник конвоя подгонял этап:
— Шагай, шагай! Не задерживай!
— Господин унтер! — на ходу заговорил староста арестантов, крепкий кандальник. — У мужиков престол, пиво варили: надо бы ростах сделать.
— Шагай, шагай! — сурово прикрикнул начальник этапа.
— Эх, служба! Души в тебе нет!
— Знай шагай! По уставу души не полагается. Перепьетесь тут с мужиками, а я отвечай потом.
Конвойные ускорили шаг и подгоняле арестантов прикладами ружей.
Этап уж миновал пестрый столб на околице и двинулся дальше по обочине шоссе, — тут было легче итти тропой, огибая пирамидки щебня, запасенного для ремонта. Мальчишки по одному отстали. Ерухим выглянул из-под веретья и сел на подводе: ему сделалось душно под покрывалом. На последней, крытой старой обветренной соломою избе села была вывеска с тремя черными буквами: «МВД», что значило «Московский воспитательный дом». Когда этап поравнялся с этой избою, из подворотни выскочила и залаяла шавка, в окнах мелькнуло несколько лиц, и вдруг из калитки выбежало целое стадо ребятишек, быстроглазых, оборванных, грязных, простоволосых.
— Шпитомцы! Ну, эти хуже собак, — проворчал конвойный. — Эй, шагай, шагай! Хлопчик, накройся! — крикнул он Ерухима.
Это были сданные в деревню на воспитание «шпитонцы» — из детей, подкинутых в Московский воспитательный дом, — всем известный буйный на род.
Кандальники ускорили шаги. Шпитонцы с гамом догоняли этап, набирая попутно в пазухи камней из пирамидок щебня.
— Арестантов бей! Бей крупу! — кричали шпитонцы, забегая со сторон.
В солдат и арестантов полетели камни. Ерухим юркнул под веретье, но поздно: его ермолку увидали.
— Гляди, ребята! Царского крестника никак везут! Бей его, моченого! Бей кантонистов!
С обеих сторон в Ерухима полетели камни.
Он вскрикнул и повалился на мешки.
Берко подхватил упавший у ноги осколок и швырнул в сторону шпитонцев. Камень не долетел, но в ответ каменный дождь обрушился целиком на шедших в хвосте этапа «не вроде».
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
1. Под березкой на шляху
У скованных по ногам и рукам арестантов не было способов защищаться от камней. Евреи не умели кидать камней и попрятались от них за подводы. Мужики-подводчики, ругаясь, кинулись с кнутами на шпитонцев. Те разбегались от них врассыпную, а потом опять настигали этап и кидали камнями. Бой был бы неравен, если бы один из камней не угодил в голову конвойного солдата. Тогда начальник этапа, дотоле лишь кричавший — в расчете, что шпитонцы отстанут: «Шагай, шагай», скомандовал:
— Стой! К пальбе готовьсь! Скуси патрон![18]
Этап остановился. Конвойные зарядили ружья.
Шпитонцы перестали швырять камни и один по одному пустились наутек. Унтер подошел к подводе, где лежал Ерухим.
— Ну что, царский крестник, поробил?
Мальчик не отзывался и лежал не шевелясь.
— Эге! Да ему никак башку прошибло!
Из-под ермолки Ерухима сочилась кровь. Мальчик был без сознания. Конвойные сняли его с подводы и положили на траву о бок шоссе. Из кювета зачерпнули воды и обмыли голову. Ерухим открыл глаза и всхлипнул. Товарищи его не решались приблизиться. Арестанты бранились, что на мешках пятна крови. Ерухим, всхлипывая, затихал, хватался судорожно за платье и разводил руками.
— Прибирается, стало быть кончается. Сейчас ноги протянет, — говорил, раскуривая трубку, старик-конвойный. — Эй, вы, иудино колено, может быть, у вас есть какие молитвы, когда человек отходит? Подходи кто, читай.
18
В старых солдатских ружьях порох засыпался с дула из бумажного патрона — пакетик, который солдат, по команде: «Скуси патрон» — надрывал зубами.