Дошел черед до шапки; она сидела на голове Берка боком. Портной, пощелкивая ножницами, причмокнул. Каптенармус, дотоле молча куривший, вынул изо рта чубук и посоветовал:
— Ухи мешают. Обрежь ему лопухи-то.
Портной задумчиво взял Берка за ухо и, проведя сведенными ножницами по краю уха, спросил:
— Вот так прикажете?
Берко вздрогнул от прикосновения холодной стали и попробовал вырваться, но портной его потянул больно за ухо:
— Стой, дурень! Штык, дай самую большую шапку.
Нахлобучив большую шапку на голову Берка, швец пощупал сквозь нее шишки на черепе мальчика, потом ловко распорол, рванув по шву прикроил, сметал и спросил:
— Ладно будет, господин каптенармус?
— Да уж ладно!
— Идите пишитесь! — подтолкнул швец сомлевшего совсем Берка к столу, за которым сидел цейхшрейбер.
Штык подобрал в охапку заготовленную на Берка одежду и пригреб ее к тому же столу.
Посыпав песком бумагу и щелкнув по ней пальцем, цейхшрейбер подмигнул Берку и спросил:
— А ухи, что же, не будем резать?
И опять подмигнул куда-то вверх и в сторону. Берко понял, что цейхшрейбер мигает на свои собственные уши: они торчали у него, как и у Берка, из-под шапки крылышками.
— Ну, хаверим[25], запишем, — сказал цейхшрейбер, — как тебя зовут.
У Берка билось сердце, и он, задыхаясь, едва мог ответить.
Цейхшрейбер написал на ярлычках, пришитых на исподи каждой вещи: «Берко Клингер. Четвертая рота. 3-й взвод. 2-е отделение».
Тем временем Штык сбегал в швальню и принес уже в готовом виде прикроенную для Берка обмундировку. Всю новую одежду служитель цейхгауза забрал и уложил на полку. У Берка осталось, кроме пары белья на руках, поношенный комплект — брюки с курткой и затасканная латаная шинель.
— Одевайся скорей! — заторопил племянника Штык. — Гляди — уже темно. Сейчас барабанщики выйдут на двор зорю бить. — Старую одежду племяша Штык аккуратно свернул. — Ужо на толкучку снесем.
Путаясь неловко в новых брюках, ломая пальцы о тугие петли, Берко с помощью дядьки застегнул все пуговицы и, словно связанный, пошел вслед за Штыком в казарму.
К середине двора вышли со всех рот барабанщики и тихонько пробовали палками, хорошо ли натянута на барабане шкура. К барабанщикам присоединились четыре горниста с блестящими медными трубами. Взглянув на них, Берко, вспомнил слова:
«Вострубите трубою в седьмой месяц в десятый день месяца, вострубите трубою по всей земле вашей и объявите свободу на земле всем жителям ее. Да будет это у нас торжество!»
В коридорах казармы роты строились к зоре. Берко встал рядом со своим дядькой. Впереди роты, лицом к свету, стоял фельдфебель. Алые отсветы зари окрасили своды казармы усталым светом.
— Зорю бьют! — тихо и сдержанно доложил унтер-офицер фельдфебелю.
— Смирно!
Строй затих. Берко услышал, что на дворе «просыпался горох»: барабаны ударили дробь.
Затаив дыхание, Берко слушал тревожно первую свою зорю, то, что раньше знал только из песни:
Барабаны зарокотали, ударив враз, и вместе с тем заиграли горнисты:
Так звучала эта вечерняя музыка для кантонистов.
Для Берка медные голоса горнов пели:
Заря угасала. Берко был в смятении: он знал, что кантонисты и солдаты сейчас будут петь молитву; сам он помнил, что сказано каждому хаверу: «При звуке труб и рога торжествуйте!»
— Отче наш… — запели кантонисты.
Берко рванулся.
— Стой, куда ты! — схватив его за руку, пытался удержать Штык.
Берко вырвался и, гулко топая неуклюжими сапогами, побежал вон из коридора по плиточному полу.
Фельдфебель повел глазом, но остался стоять в каменной стойке.
В казарме пело со всех сторон и во всех этажах; четыре хора по триста звонких голосов то обгоняли, то отставали один от другого, напоминая смутный ропот волн.
Берко не посмел выбежать из казармы наружу и, уткнувшись лицом в угол к камню стен, замирая, шептал слова вечернего «шема»:
— «Ты, устанавливающий сумерки, премудростью открывающий небесные врата… прогоняющий свет перед тьмою и тьму перед светом…»
Между тем хоры смолкли. Рота Берка стояла по прежнему навытяжку. Фельдфебель форменно повернулся к строю лицом и после некоторого молчания спросил: