— Поздравляю! — Энди опускает сумку и пожимает Петеру руку. — Очень рад за вас обоих.
— Это же здорово, правда? Знаешь, просто подумали, что пора.
— Отличная новость. — До Энди вдруг доходит, что это действительно отличная новость — тот самый предлог, которого ему так не хватало, чтобы не возвращаться домой. Когда вчера вечером он пришел домой, в квартире царил полумрак. Клэр лежала на диване, отвернувшись, и за весь вечер даже не пошевелилась. Ни когда он похлопал ее по спине, ни когда спросил, как ее рука, — Может, заглянем в бар и отпразднуем событие?
— Извини, Энди, не могу. Сегодня мы ужинаем с родителями Яны, и я уже опаздываю. — Петер усмехается. — Ты же понимаешь, каково это.
— Конечно. — Да он и понятия не имеет. Он представляет себе ужин с родителями Клэр. У нее вообще есть родители? — Ну, тогда в другой раз. В любом случае, Петер, поздравляю!
— Спасибо. — Петер спешит к двери. — Tschuss[16].
Энди берет сумку и выходит вслед за Петером в безлюдный коридор. Он хотел рассказать ему о Клэр, поделиться своими новостями, но как это сделать? Возникло бы слишком много вопросов. Что же он натворил? Он не может держать ее взаперти у себя в квартире. Нелепость какая-то. Да еще и преступление. Но есть ли у него выбор? И отпустить ее тоже нельзя. Он просто не в состоянии так поступить. Но все будет хорошо, и он знает, что так и будет.
Он вспоминает, какой Клэр была в тот самый первый день, когда читала на площади, и его охватывает неподдельная гордость. И теперь она принадлежит ему. Она дома, она ждет меня. В мыслях всплывают воспоминания, как она сгибалась пополам от смеха после их приключения в парке развлечений. Как она затащила его в душ, как ее обнаженное тело лежало, раскинувшись, на его кровати. Он вспоминает, как бинтовал ей руку: бессмысленно просто лежать с поврежденной рукой. Он ей нужен. Он должен быть с ней.
Каждый день, пока Энди на работе, она разбинтовывает повязку. Придерживая больную руку другой рукой, будто иначе та может упасть на пол, она поворачивает ее так и эдак, осматривая со всех сторон. Все еще не верится до конца, что с ней это сделал он, но доказательство неопровержимо. Первые два дня рука жутко распухла, казалось, что-то пробивается изнутри, старается выбраться наружу, и Клэр спрашивала себя, нет ли у нее перелома, а не просто смещения. Но опухоль прошла, и теперь видно, что кисть не останется бесформенной. С ней все будет в порядке. В полном порядке.
Как ее тело может так предавать ее? Когда синяки исчезают, рука остается укором. «Я иду на поправку, — словно говорит она. — Почему бы и тебе не сделать так же?» Она ловит себя на том, что ударяет ладонью по столу, когда расхаживает по квартире в поисках выхода. Позволяет ладони касаться стены, ударяет по подоконнику и чувствует удовлетворение, только когда боль дает знать о себе.
Он брал ее за руку. Прижимал ее руку к своей груди, будто желая утешить. Переплетал свои пальцы с ее, как это делают влюбленные. Она попыталась вырваться. Хотела, чтобы он отпустил ее, оставил в покое. И тогда он дернул за мизинец, и тот сразу же поддался, будто был в сговоре с ним. Никогда раньше ей не было так больно. Боль метнулась вверх по руке, как огонь, вонзилась в живот и вызвала слабость в коленях. И на мгновение перед тем, как она крепко зажмурилась, так что по векам заплясали белые алмазы, она увидела его лицо. Он улыбался. Разве не так было?
Что пошло не так? Когда ей следовало принять другое решение? Когда они познакомились? Когда она приняла предложенную ей первую ягоду клубники? Да, пожалуй, но она понимает, что провоцировала его не один раз. Когда стояла у него за спиной в книжном магазине, ведь так? Неужели он посчитал ее настолько одинокой, что она нуждается во всем этом? А может, когда пошла с ним домой, когда пила, когда раздевалась, когда они трахались? Но все это она повторила бы опять, все до единого. Она напрягает память, но там пусто: нет ни единого мгновения, которое предупредило бы о том, что он такой неуравновешенный. Ибо именно таким он и должен быть.
Но он не может быть таким. Это Энди, и он такой привычный. В его манере брать ее за руку, в его легкой походке. Он такой же, как и любой другой мужчина. Если бы не входная дверь… там, в конце коридора. Она как третий человек в их отношениях — тот, кто наблюдает, единственный, кто понимает, что происходит. Когда Энди на работе, ее тянет к этой двери. Она прижимает к ней ладонь, словно пробует отыскать и ощутить ее пульс, но дверь не выдает своих секретов. В этой квартире все такое неприступное.