В один прекрасный день вражеская торпеда сразила у ирландского побережья знаменитый лайнер «Лузитания». Этот достаточно конкретный факт английская публика сумела вместить в свое сознание. Началась всеобщая военная лихорадка. Шоу, напротив, решил с войной покончить и в одно мгновение стал «врагом общества» № 1,о чем нам еще предстоит рассказать.
ПЕРЕИЗБЫТОК
Супруги Шоу не раз устраивали званые завтраки, пользовавшиеся большой популярностью. Но за пределами своего дома, в любой компании Шоу был решительно невозможен. Как-то Морис Бэринг вынудил его поехать на типичную холостяцкую вечеринку, где мужчины всех возрастов и сословий — от лорда Кромера до Герберта Уэллса — резвились, как в былые студенческие годы. Шоу произнес перед ними речь, полную презрения: «Господа! Нам станет очень весело, как только вам надоест веселиться». С таким же презрением отнесся Шоу к попытке пригласить его на обед в клубе, популярном у богемы. «Нет такой силы, — заявил Шоу, — что заставила бы меня вытерпеть в течение целого вечера компанию джентльменов, которые жаждут напиться, потому что иначе они не могут друг друга переносить».
«Интерес человека к миру — это просто переизбыток его интереса к самому себе», — говорит капитан Шотовэр в «Доме, где разбиваются сердца»[123]. Этот переизбыток бил из Шоу ключом. В разных комитетах: исполнительных, общих, специальных, подготовительных, политических, театральных, муниципальных, музыкальных, литературных, исторических, археологических — бог знает в каких еще! — Шоу провел столько времени, сколько нормальному человеку с лихвой бы хватило на целую жизнь. Комитетский опыт шел ему только на пользу: «Комитеты приучили меня к особой манере, к бесстрастию и невозмутимости, свойственным государственному лицу. Я был готов в любой момент подвергнуть бесцеремонной критике того, кто во многих отношениях превосходил меня и знаниями и способностями». В комитете ему было так же покойно, как Фальстафу в своей гостинице. Здесь не было задиры Джи-Би-Эс с газетной полосы, «язвы» Шоу со сцены или с ораторской трибуны. Здесь находился при исполнении своих обязанностей тактичный, скромный, осторожный, уступчивый, рассудительный, одним словом, «безопасный» человек. Он был заинтересован только в одном: чтобы дело не стояло.
С. Гобсон писал: «Мне случалось сидеть рядом с ним в комитетском зале, и я любовался, с какой безукоризненной, любовной тщательностью орудовал он пером, делая исправления, вставки, зачеркивая что-то, что-то меняя местами. Однажды мы зашли в тупик с какой-то муниципальной проблемой. Он сказал: «Я сам это сделаю». И на следующей неделе принес проекты решения, предложенные шестьюдесятью чиновниками из городского управления, — все это было уже подведено под ту или другую рубрику и тщательно проанализировано».
Шоу ненавидел терять время попусту. Заседая как-то с Гобсоном в фабианском исполкоме, Шоу добродушно шепнул: «Голубчик Гобсон, вы зверь, а не председатель! Такого командира и нахала я еще в жизни не видел!» А минут через пятнадцать уже спрашивал: «Кстати, вы что же, не собираетесь на ежегодную сходку Сценического общества?» — «Как же, собираюсь». Прошло еще несколько минут. «А что бы вам там не попредседательствовать?» Гобсон не возражал. Так Шоу обеспечил быструю работу предстоящего собрания: с ораторами у Гобсона разговор был очень короткий.
Сценическое общество, как мы помним, поставило немало пьес Шоу. В течение многих лет Шоу состоял в комитете Общества. В приведенном ниже письме Шоу к Уильяму Ли Мэтьюзу от 2 октября 1905 года молено обнаружить свидетельство трудностей и внутренних трений, с которыми встречалось Общество в своей практической деятельности.
«Дорогой Ли Мэтьюз!
Пусть око провоняет, Ваше Общество. Я тут при чем? Скажите на милость, Ли Мэтьюз, поговорим как мужчина с мужчиной, — при чем тут я? Какого дьявола мне ввязываться? Какого… мне ввязываться?
Одно мне совершенно ясно. Что бы мы там ни решили, Уэллен ринется в дело как безумный, а неуемный эгоизм Томсона все дело незамедлительно погубит. Ладно, бог с ними: лучше умереть, чем пребывать в бездействии, а революции все-таки забавляют. Но я с вами в эту игру не играю.
Тут нечего спасать и ни в ком нет особой надобности, ибо мы все решаем, а дело стоит. Разве что мы осуществляем выбор пьес, потому что для этого требуется лишь заседание да голосование. Дальше все вверяется случаю. Мы отбираем актеров. Никто из них не соглашается на наше распределение ролей. Мы выбираем театр. А пьесу ставят совсем в другом месте.