Других «прогрессистов» из общества трезвости он отпугнул тем, что выступил за муниципализацию торговли спиртным. Те хотели вовсе прикрыть ее, а Шоу — хоть и трезвенник — высказывался за национализацию, чтобы был единый учет и прибылям и убыткам.
Кроме того, он наотрез отказался выложить тысячу фунтов и заручиться поддержкой нужных особ. Дальше — хуже: известил все сектантские церкви, что его религиозные воззрения совокупно с их убеждениями представляют ту самую систему взглядов, которую столетие назад проповедовал Вольтер. Свою исповедь веры он изложил в опубликованной тогда же работе, и этого было достаточно, чтобы поднять против себя все до единой секты. «Моя религия проста: я непоколебимый протестант. Верую в святую католическую церковь, верую в святую Троицу — Отца, Сына (согласен на Мать с Дочерью) и Святого Духа. В тайную вечерю, в загробную жизнь, в непорочное зачатие — всему верю. И что бог всегда рядом и что Царствие Небесное настанет. Еще верю, что спасение придет, когда освободятся от веры в чудеса. Про святого Афанасия думаю, что он неверующий дурак, то есть, в буквальном смысле слова, «проклятый дурак». Мне жаль несчастного невротика, сказавшего: «Человек, рожденный женою, имеет короткую жизнь и пресыщен страданиями»[89], — мне жаль его за эти пьяные слезы. Настоящая религия сегодняшнего дня существует благодаря материалистам-физикам и проповедникам атеизма. Это они наконец прочистили нам мозги и выгребли оттуда невежественные и вредные предрассудки, которыми нас перекормили в беспомощном младенчестве».
Автор таких слов, конечно, знал, как воспримут их его соотечественники. Христиане и агностики всех цветов и оттенков, всех статей и мастей, реакционеры и прогрессисты, честные дураки и продувные мошенники — все потекли 5 марта 1904 года к избирательным урнам с намерением прокатить Шоу и избрать какого-нибудь ростовщика.
Провалившись большинством голосов, Шоу подытожил свой опыт работы, написав «Муниципальную торговлю в свете здравого смысла». Из этого произведения видно, кем мог стать «умнейший из мужей своей эпохи», если бы судьба не распорядилась уже сделать его «способнейшим драматургом».
ХУДОЖЕСТВО ДЛЯ ХУДОЖНИКА
Но удивительное дело: словно сговорившись, критики и актеры отказывались видеть в Бернарде Шоу драматурга божьей милостью.
«Я пишу пьесы, потому что мне это нравится и еще потому, что не помню в своей жизни такого периода, когда бы я не придумывал людей и положения. Рассказчик я неважный, мысли сразу воплощаются у меня в сцены, в диалоги, в действие, в некие сгустки времени, развитие которых зависит уже от степени их внутреннего заряда».
Англия XIX века истово верила в то, что называлось тогда «хорошо сделанной пьесой». В такой пьесе содержание выкладывалось постепенно: только к концу второго действия зрители до конца уясняли «ситуацию», а в третьем, последнем, поднятая на сцене кутерьма улаживалась. Мастером такой «драмы с заводным ключиком» был во Франции Скриб (подготовивший появление Сарду), в Англии — Пинеро. Шоу претендовал на звание классического драматурга и посему повернул вспять, к «натуралистической» драме Шекспира: характеры и положения развиваются у него в зависимости «от степени их внутреннего заряда». Однако, следуя уже Ибсену, а не Шекспиру, он проявлял сугубый интерес к воздействию на героев экономических, политических и религиозных институтов, находя здесь богатые возможности для выявления драматических положений и конфликтов.
Первую его пьесу критика обозвала «памфлетом»: вот, мол, сочинение бесталанного чудака-фабианца. Над этой оценкой потом посмеются, доказывая при этом, что пьесы Шоу — все же не пьесы. А он подольет масла в огонь, называя свои пьесы «дискуссиями», «беседами» и тому подобное. Касательно драматургической техники Шоу забыл и думать про «хорошо сделанные пьесы» и отправился назад — к родоначальникам драматургии: «У Мольера и у меня — одна техника, — говорил он, — техника балагана, где зазывала с клоуном перемывают косточки всему, что было за день».
Сейчас невозможно даже представить, что чувствовали тогда его критики. Ведь большинство из них впервые увидели пьесу, где за персонажами значились профессия, религиозные и политические убеждения, где не только полиция или бракоразводный процесс тревожили героев.
Еще в дни своих занятий в Британском музее Уильям Арчер и Бернард Шоу частенько толковали о драме, и где-то в 1885 году Шоу доверительно поведал Арчеру, что, хотя композиция ему не дается, в искусстве диалога он просто гений. Арчер, в свою очередь, признался, что в диалоге он не силен, зато о композиции знает все решительно. Видит бог, им надо объединяться. Арчер придумает отличный сюжет, Шоу сочинит превосходный диалог — и успех в кармане.