Деррон поерзал на своей койке. Ему было на удивление уютно. Дождь на улице переставал.
— Так, давайте посмотрим, — пробормотал он вполголоса. — Я, Винченто, двое его слуг, двое солдат, которых я видел. Это шесть. Еще два монаха, про которых мне говорили. Итого восемь. Значит, остается еще шесть. Вероятно, еще четыре солдата и их боевая подруга, которая понесла ту пунктирную линию, хотя она ей вовсе ни к чему... Стоп. Один солдат вроде бы говорил, что девчонок здесь нет. Ладно, разберемся. Вы, видимо, предполагаете, что один из тех людей, что здесь находятся, не имеет жизненной линии — а значит, он или она должен оказаться нашим берсеркером-андроидом.
— Именно так.
— Ладно, завтра пересчитаю их по головам и... Погодите!
В темном дверном проеме кельи Деррона шевельнулась какая-то тень. Монах в капюшоне. Лица не разглядеть. Он шагнул в келью и остановился,
Деррон застыл. Ему вспомнилась та ряса, которую сняли с трупа Эймлинга. Деррон схватился за свой посох. Но он не рискнет им воспользоваться, пока не будет уверен... А ведь в этой тесной келье берсеркер запросто может вырвать у него посох и сломать его прежде, чем Деррон успеет прицелиться...
Монах постоял на пороге. Потом что-то пробормотал — видимо, извинился за то, что ошибся дверью. И исчез в темноте, так же бесшумно, как появился.
Деррон все еще лежал, приподнявшись на локте, сжимая бесполезное оружие. Опомнившись, он рассказал Сектору о случившемся.
— Запомните, он не посмеет убить вас там. Так что не стреляйте, пока не убедитесь, что это он.
— Понятно,
Деррон медленно улегся на койку. Дождь утих. Блаженное спокойствие оставило Деррона. Воскрешение оказалось иллюзией...
Винченто проснулся от чьего-то прикосновения. Он обнаружил, что лежит в темноте, на сырой соломе, а вокруг — голые каменные стены. В первый момент его охватил ужас. Худшее уже случилось! Он в темнице Защитников! Когда ученый увидел склонившуюся над ним безликую фигуру монаха, его ужас еще более усилился. Винченто хорошо видел его в лунном свете, проникавшем через крошечное оконце, — дождь, видимо, перестал...
Дождь... Ну да, конечно, он еще не доехал до Священного Града! Суд еще впереди. Винченто испытал такое облегчение, что даже не рассердился, что его разбудили.
— Что вам нужно? — прошептал он, садясь на койке и натягивая на плечи дорожный плед. Слуга Винченто, Уилл, по-прежнему храпел, свернувшись калачиком на полу.
Лица посетителя не было видно под капюшоном.
— Мессир Винченто, — произнес он замогильным шепотом, — приходите завтра утром в собор. На перекрестье нефа и трансепта[9] вас будут ждать добрые вести от ваших высокопоставленных друзей.
Винченто попытался переварить эту новость. Может ли случиться так, что Набур или, возможно, Белам прислали ему какое-то тайное заверение в благополучном исходе дела? Возможно. Но скорее это какая-то ловушка, подстроенная Защитниками. Человеку, вызванному на суд, не полагается обсуждать это с кем бы то ни было...
— Добрые вести, мессир Винченто! — повторил монах. — Приходите один. Если вас сразу не встретят, подождите. На перекрестье нефа и трансепта. И не пытайтесь выведать мое имя или разглядеть мое лицо!
Винченто хранил молчание, решив не поддаваться ни на какие провокации. А посетитель, передав послание, растаял в ночи.
В следующий раз Винченто пробудился от приятного сна. Он снова был у себя на вилле, в поместье, пожалованном ему городским сенатом, лежал в своей собственной постели, прислонившись к теплому и уютному боку любовницы. На самом деле эта женщина давно ушла от него — в последнее время женщины его почти не интересовали, — но поместье осталось. Ах, если бы только церковники отпустили его, позволив с миром вернуться домой!
На этот раз Винченто пробудило прикосновение иного рода: солнечный луч, падавший в окно противоположной кельи, коснулся его лица. Пока он лежал, с любопытством припоминая своего полуночного посетителя и раздумывая о том, не было ли это сном, солнечный луч отполз в сторону и повис в воздухе золотым маятником, сулившим изощренную пытку, которая тотчас прогнала все прочие мысли.
Это был маятник выбора. Если он качнется в одну сторону — тик! — его ждет позор отказа от истины и гордости, унижение вынужденного отречения. А если он склонится в другую сторону — так! — маятник сулит ему колодки, дыбу и медленную смерть в тюремной камере.