– Этот контракт – редкостная удача, и я должен кланяться в ножки GEO за одобрение проекта.
Снова повисла пауза, во время которой все его мысли были заняты беременной Лолой. Он почувствовал взгляд матери, поднял голову и сказал очень громко – наверное, сам хотел услышать, как это прозвучит:
– Моя профессия не предполагает ни оседлой жизни, ни создания семьи.
Флоранс Жианелли промолчала, но отметила для себя тон, слова и идеи сына. Она как бы между прочим заметила, что Дафна поздравила ее с днем рождения и спрашивала о нем.
– Мы встречались один раз, так что у нее феноменальная память. Кроме того, она постоянная, хорошо воспитанная, знакома с интересными людьми. В общем, достоинств у нее много.
– Может, даже слишком много, – произнес Ксавье с оттенком зависти в голосе.
Бертран закатил глаза. Дженнифер сурово оглядела родственников.
– Издеваться над бывшими – не по-джентльменски.
– Дафна не совсем бывшая, – уточнил Бертран. – И я над ней не издеваюсь. Я ни над кем не издеваюсь.
Флоранс не стала комментировать последнее утверждение сына, только посмотрела… очень выразительно. Он решил быть откровенным:
– Ты прекрасно знаешь, что за отношения у нас были. И, кстати, мы не виделись много месяцев. Давайте сменим тему.
Ксавье откликнулся мгновенно:
– Предлагаю пари насчет количества велогонок, в которых собирается участвовать отец.
– Согласен! – Бертран рассмеялся, хотя мысли его были далеко. Он думал о том, сколько дней прошло с 5 июня и насколько округлился Лолин живот.
Нет, молодой человек не соврал, сказав, что никогда не испытывал желания завести семью. Но он хотел быть с ней. Знать, что они могут где-нибудь встретиться и не думать об отлетающих секундах. Он залпом допил кофе, резко поднялся, сказал, что пойдет прогуляться, и с нажимом пожелал всем «спокойной ночи». Ксавье догнал его во дворе, спросил:
– Компания нужна?
– Нет, хочу побыть один.
– Дело в девушке?
Бертран улыбнулся. Вспомнил, как Лола закрыла лицо руками, стоя у двери номера в московской гостинице: «Пожалуйста, ничего не говори, Бертран».
– Ты не заболел?
Я болен ею. Вслух он сказал:
– Нет, отхожу от поездки. Заново привыкаю к дому.
– Мама все так же занудствует?
– Да плевать! Идти мне все равно некуда, мастерская здесь, значит, и я здесь.
– Когда уезжаешь?
– В декабре. Нет, в конце ноября. Может, раньше. Надеюсь, что раньше. Чем раньше, тем лучше.
– Я позвоню…
– Иди в дом, холодно.
Ксавье проводил Бертрана взглядом. Нет, дело не только в «синдроме возвращения». Он прекрасно понимал брата, не зря же дразнил и изводил его все детство. Бертран – кремень, из него слова не выжмешь, он ни за что не станет жаловаться.
Ксавье вернулся за стол и ответил на немой вопрос матери:
– Нет, он не болен. Хочет побыть один и чтобы все отстали. Первым номером – ты, мама.
Ночь была непроглядно-черной, облака сошлись так тесно, что небо стало похоже на туго натянутое покрывало. Бертрану хотелось увидеть луну – хотя бы узенькую, истаивающую дольку, но она скрылась, спряталась, как обиженная любовница, и он замечал лишь свою тень в бледном свете фонарей. Куда пойти? Куда? Вопрос напоминал упрек. Он поднял воротник замшевой куртки, защищаясь от осеннего ветра, влажного и ледяного, заставляющего людей сидеть по домам. В тепле. Он толкнул дверь бистро «У Клеманс», заказал водку. И сразу еще одну.
Он думал о тибетской ночи. О таких близких далеких звездах. Память, любительница кивков и экивоков, вытолкнула на поверхность строчки из «Милого друга»:
«Париж был почти безлюден в эту морозную ночь – одну из тех ночей, когда небо словно раскинулось шире, звезды кажутся выше, а в ледяном дыхании ветра чудится что-то идущее из далеких пространств, еще более далеких, чем небесные светила»[31].
Почему? Да потому, что я отчаянно хочу вернуть ту ночь. Мне нужна Лола.
– Еще водки, пожалуйста.
11
С возвращения прошло двенадцать дней, с последнего семейного ужина – три. Бертран оставался в своей берлоге, вылезал по вечерам, шел через сад – медленно, один. Думал только о Лоле – даже в те моменты, когда доставал проявленные снимки из кювет, ожидая сюрпризов и воспоминаний. Некоторые были очень хороши, другие в чистом виде возвращали эмоцию, пережитую во время съемки.
Бертран понятия не имел, как живут и работают другие художники, но себя считал удачливым. Он смотрел на объект своего искусства через видоискатель, испытывал потрясение, а в тех исключительных случаях, когда каждая составляющая оказывалась на нужном месте, чувствовал неповторимое внутреннее ликование, глядя, как материализуется картинка. Ви́дение мастера становилось осязаемой реальностью. Физическим телом. Это возбуждало – так сильно, словно он неосознанно присвоил чужую вещь, почувствовав, что она хочет принадлежать только ему.
31
Мопассан, Ги де. Милый друг [Текст] / Пер. с французского Н.М. Любимова. – М.: «Художественная литература». 1980. – С. 103.