Мы просидели там почти до четырех часов. Мне хотелось смеяться. И вернуться домой. Трава на берегу была отчего-то розовая. У меня перед глазами мелькали мушки. Я смотрел, как Люсьен наливает в бутылку немного бензина и обматывает ее полоской ткани.
Он взглянул на меня:
– Ты как? Уходишь или пойдешь с нами?
С ними, само собой. Ради их отца и матери, ради грудей их сестры. Я повязал на запястье жемчужно-серую ленту. Хотел, чтобы мама тоже была там. Я недостаточно много для нее значил и хотел, чтобы она наконец за меня испугалась.
Мы, трое разбойников, прошли по улице. Братья шагали враскорячку, я им подражал. Люсьен надвинул на глаза берет и приготовил шарф, чтобы закрыть лицо. Меня знобило. Отцы, матери, играющие на тротуарах дети. Молодая пара смеялась. Старуха кляла двуколку. Солнце маялось за облаками. Это была прежняя жизнь. И я собирался ее разрушить. Направляясь к швейной мастерской, я надеялся – весь Майенн поймет, что мы сейчас сделаем. И они перестанут улыбаться. Они увидят, как мы творим расправу. Я уже не был ублюдком Бонно. Люсьен и Рене уже не были сыновьями проклятых супругов. Мы зачищали вражеские траншеи. Готовились искоренить зло. Восстановить справедливость. Вернуть достоинство двум невиновным.
Рене вошел в мастерскую первым и заорал:
– Да здравствует анархия! – Вскинул свою канистру с бензином. – Выметайтесь отсюда все, сейчас бабахнет!
Хозяина не было, швеи выбежали на улицу.
– Анархисты! – вопили они, подняв руки.
Рене дождался, чтобы мастерская опустела, и выплеснул бензин на одеяла, приличные костюмы, подвенечное платье, шторы, занавеску в цветочек, на все остальные простыни, которых не крала его мать. Снаружи раздался полицейский свисток. Торговцы с криками затаскивали в лавки свои столы. Толпа разбегалась.
Пронзительный женский голос из окна:
– Свободу Сакко и Ванцетти!
Люсьен влез на забытый на тротуаре деревянный ящик.
– За Сюзанну Ролен! – прокричал он.
Поджег свою бутылку и метнул ее в витрину мастерской.
Взрыв как от попадания снаряда.
Повсюду осколки стекла, обломки стен, горящая пакля, пылающие лоскуты плясали в воздухе, падали на тротуары. Валил густой черный дым, бушевал огонь.
Прибежали жандармы и пожарные. Люсьен и Рене легли ничком на тротуар, прикрыли руками головы.
– Беги, дуралей! – прошептал мне старший из братьев.
Я не входил в мастерскую, ничего не говорил, и никто меня не видел. Я мог пробраться под прикрытием дыма среди развалин и вернуться домой.
И тогда я сложил руки на затылке и улегся рядом с моим другом Рене. Я дрожал. Все это происходило со мной на самом деле. Это случилось взаправду, и мне было тринадцать лет.
Манский суд приговорил Люсьена Ролена к пятнадцати годам тюрьмы. Его брата Рене посадили на шесть. Я не сделал ничего плохого, кроме того, что был с ними рядом. Я не оказал ни малейшего сопротивления жандармам. И судья назначил мне всего два года заключения.
Мне не было шестнадцати лет. Согласно закону, я «действовал несознательно», так что меня тут же помиловали, а потом отправили в камеру до тех пор, пока меня не заберут родные.
Но отца не нашли, а дед с бабкой не захотели меня брать. Они от меня избавились. Дед, воспользовавшись правом применять к детям исправительные меры, предложил суду отдать меня в благотворительное заведение[3]. Я отказался. Отверг я и приемную семью, и государственное призрение. Но, поскольку меня нельзя было выкинуть на улицу, где я стал бы бродягой, суд решил отправить меня до моего совершеннолетия в исправительное учреждение.
Они называли это колонией для несовершеннолетних правонарушителей.
Я провел час в кабинете судьи. Я из деревни? Тогда я поеду на Бель-Иль в Морбиане. Там сельскохозяйственная колония для детей. Буду работать на ферме, пахать землю и пасти скот, но при этом еще и учиться в школе. Жизнь на свежем воздухе, работы в поле и в хлеву уберегут меня от городской заразы.
– Ты в том возрасте, когда из тебя еще можно сделать хорошего мальчика, – сказал судья.
По его мнению, мое лицо еще не было отмечено клеймом порока, и врач заключил, что у меня нет наследственных изъянов. Меня пока не следовало причислять к преступной молодежи.
Со мной он не говорил, он вещал. Мне казалось, он произносит затверженные фразы.
Мне удалось спасти при обыске мамину ленточку. Я нервно ее теребил. Я спросил у судьи, есть ли на этом острове решетки, стены, тюремные робы. Он встал, улыбнулся, закурил сигарету. Глядя на мое унылое лицо, объяснил, что мне очень повезло. В прошлом веке маленьких дикарей поручали заботам конгрегации Святого Духа. Мало того, совершеннолетних и несовершеннолетних держали в тюрьмах вместе. Убийцу с мелким воришкой и насильника с его жертвой. Теперь настоящих преступников отделили от малолетней шпаны. Благодаря колониям осужденные дети получили второй шанс, и мне следовало за него ухватиться.
3
С 1804 по 1935 год право применять к детям исправительные меры позволяло оскорбленному отцу без обоснования причин добиться решения суда о лишении ребенка свободы.