Взволнованный Искандер вертел письмо в измазанных глиной руках. Прежде он никогда не получал писем, и сейчас, ощущая себя невероятно важным, сильно испугался.
— Позвольте предложить вам чаю? — обратился Искандер к путешественнику.
— Ради бога извините, — ответил незнакомец, — но я выпил чаю, едва добрался сюда — жарко, устал. Конечно, прежде следовало разыскать вас, но плоть слаба. Так что чай я уже пил, но все равно спасибо. У меня мало времени, я направляюсь в Книдос, может, удастся найти рыбацкую лодку, которая подбросит меня дальше. Мы с моими ногами уже находились.
— Лишь в путешествии созревает человек, — заметил Искандер, который последние пятнадцать лет дальше Смирны не ездил.
Незнакомец улыбнулся и горестно, понимающе хмыкнул:
— Каждое путешествие — кусочек ада. Будьте здоровы.
— Счастливого пути! — крикнул вслед Искандер. Он сидел за кругом, раздумывая, что делать с письмом, которое по-прежнему вертел в руках, все больше заляпывая желтой глиной. Вдруг в нем плохие вести? Вдруг один сын погиб? Или оба? А вдруг там говорится, что и ему идти на войну? Вдруг кто-нибудь просит денег? Хотя есть поговорка, что неспешный посланник несет добрую весть, а это письмо явно добиралось долго.
Из тени закутка Искандер вышел под жаркое солнце. Сейчас май, а через два месяца светило будет лупить что твоя кувалда. Интересно, нынче кто-нибудь пойдет на яйлы́[66]? Вокруг неразбериха, мужчин почти нет, как осилить такое путешествие? Все только и ждут вестей, а на горных пастбищах их не получишь. С другой стороны, если остаться в нестерпимой жаре, пойдут хвори и всякие напасти, загрызет мошкара. Но если женщины уведут скотину, домашнее зверье и детишек в горы, как старикам защититься от бессовестных людей и разбойников? И кто удержит старичье, чтоб не тратили бешеные деньги на ковры от кочевников?
Все эти проблемы надо решать по-быстрому, но сейчас стояла превосходная погода, и уже вылезли дикие цветы — наследники отмерших луковиц, оставивших толстые семенные головки, высохшие стебли и листья. Пшеничные поля в речной долине разукрашены темно-алыми маками, а в траве по обочинам распустились ромашки, огромные синебородые ирисы и белый ятрышник. Шагая к дому Искандер любовался красотой мира, но его тревожила возможная неприятность в письме, и дурное предчувствие крепло, пока он теребил конверт, разглядывая странные закорючки, которые не мог прочесть. Наверное, в надписи сказано что-нибудь вроде «Гончару Искандеру в Эскибахче, близ Телмессоса». Впервые в жизни ему подумалось, что было бы весьма неплохо знать грамоту, и теперь гончар понял, почему Каратавук уговорил Мехметчика на уроки. Ведь и вправду, христиане вечно выгадывали: умели читать, писать и выкрутасничать с числами, и поэтому христиане вызывают подозрения, поэтому ты перед ними вечно как дурак, но поэтому же ты частенько обращаешься к ним за помощью. Ребенком Искандер ходил в мектеп[67], где лишь заучил наизусть святые стихи Корана. Арабские фразы и сейчас слетали с языка, но гончар не понимал, что они означают. Да, он попадет в рай, но миром правят евреи с христианами. «К счастью, — думал Искандер, — для птиц, не умеющих парить, Аллах создал ветки пониже».
Поставив заляпанные башмаки в стенную нишу у черного хода, он вошел в дом. Жена так лихо научилась негодовать на летевшую с него глиняную пыль, что Искандер не смел ничего коснуться и вообще существовать, пока не переоденется в чистое. Его пугали удрученно поджатые губы, прищелкивание языком, нахмуренный лоб и напускная деловитость, с которой жена чистила вещи, становясь подлинным воплощением безропотного укора в миниатюре. Искандер застал Нермин у стола, где она резала едкий лук, тыльной стороной ладони отирая глаза и встряхивая головой.
— Я получил письмо, — сказал Искандер, протягивая конверт.
— Письмо, — повторила Нермин. Тревожные мысли эхом откликнулись на беспокойство мужа. — От кого? Что в нем? Кто ж нам прочтет? Только бы ничего дурного!
Тревога жены несколько укрепила Искандера. Они так давно были вместе, что он уже не представлял жизни без Нермин, хотя временами ненавидел ее всей душой. Гончар вел борьбу за сохранение достоинства и самоуважения перед невысказанной, но явной верой супруги, что она могла бы найти себе мужа и получше, однако понимал: за столько лет они притерлись друг к другу, как прилаживаются, обоюдно изменяя форму, нога и башмак. «Любая женщина, — утешал себя Искандер, — считает, что могла бы выйти за Султана, если б не выскочила за своего мужа».