Петерсону от всей души хотелось увидеть то же самое в Токио. Но он не мог. Его страна не могла. Думать об этом было больно. Но японские солдаты уже высадились на Оаху и быстро продвигались вперёд. И у него появлялась возможность расплатиться с ними за то, что они сотворили с Гавайями.
О том, что они могли сделать с ним, он старался не думать. Всё время, что он провёл в армии, он учился на пилота. Бой на земле оставался для него закрытой книгой, которую хотелось открыть.
«Если мне откажут, я украду «Спрингфилд» и мотоцикл и сам отправлюсь на фронт», — думал он. «Блин, мне даже мотоцикл не нужен, пешком дойду. Остров тут, не сказать, что большой». То, что он был готов не подчиниться приказу, говорило о том, насколько он измотан.
Диспетчерский пункт тоже был разбомблен. Здесь есть хоть что-нибудь, куда бомбы не попали? Но писари, властелины ручек и печатей, мастера печатных машинок, без которых ни одна армия нормально не работала и которые сами себя, а не бойцов на передовой, считали самыми важными фигурами — эти люди продолжали упорствовать, несмотря даже на то, что им пришлось переехать в палатки. Некоторые из них тут погибли. Некоторые, возможно, даже сражались.
— Простите, лейтенант. Самолётов нет. У нас для вас нет ни одного самолёта, — сказал писарь из-под маски.
Петерсон знал, что самолётов не было. Он знал об этом с тех самых пор, когда те старики-гольфисты привезли его на аэродром Эвы.
— Тогда, дайте винтовку, каску и разрешение отправиться на север. Там война.
В отличие от капитана морпехов, писарь помотал головой.
— Мы этого не можем себе позволить, сэр. Если мы найдём самолёты, мы не хотим, чтобы те, кого специально учили на них летать, погибли в бою.
— Ты совсем умом тронулся? — взорвался Петерсон. — Откуда ты будешь брать самолёты? Из жопы достанешь? Все вокруг знают, что япошки разбомбили все самолёты на Гавайях. Зачем я вообще пошёл во флот, если мне не дают сражаться?
Лицо писаря покраснело.
— У меня приказ, сэр, — флегматично ответил он. — И если позволите такое сравнение, отправлять вас с винтовкой на фронт это то же самое, что сажать в кабину самолёта пехотинца.
— Да ну нахер! — По мнению Петерсона, сражаться на земле проще. Целишься в япошку, убиваешь сучонка, затем целишься в следующего. Что тут сложного? Летать на самолёте — совсем другое дело. Для этого требовалось обучение разным навыкам.
Писарь пожал плечами.
— Как пожелаете, сэр. Отправлю вас к лейтенант-коммандеру[23] МакЭндрюсу. У меня нет полномочий изменять приказы, а у него есть.
— Давай его сюда! — в нетерпении бросил Петерсон.
Лейтенант-коммандер МакЭндрюс занимал помещение в уцелевшем каменном здании. Как и везде, звание давало определённые привилегии. Этот толстый мужчина, сильно за сорок, смотрел на Петерсона, будто тот был тараканом, попавшим в салат.
— Значит, хотите стать героем, да? — холодно спросил он.
— Никак нет, сэр. Хочу сражаться за свою страну, сэр. — Петерсон мог кричать на писаря — тот был по званию ниже него. Здесь же ситуация была иная. Надо было действовать осторожно. — Мне не позволяют вернуться за штурвал. Если бы позволили, я был бы рад летать. Но враг здесь. И я хочу с ним сражаться.
— Вы не можете действовать так, как вам хочется, — сказал МакЭндрюс. — Дела у нас идут неважно. Армия наобещала больше, чем смогла выполнить. — Он хмыкнул, словно, иного от армии и не ожидал. Судя по всему, противостояние между родами войск заботило его больше, чем война с японцами.
Может, в мирное время в этом и был какой-то смысл. Петерсону тоже было, что сказать об армии. А у кого из моряков не было? Но это зашло уже слишком далеко.
— Господи, сэр! — воскликнул он. — Значит, им сейчас нужна вся наша помощь.
МакЭндрюс с любопытством посмотрел на него.
— Вам так не терпится покончить с собой, лейтенант?
— Никак нет, сэр, — ответил Петерсон. — Мне не терпится убивать жёлторылых тварей, ударивших нам в спину.
— Вашему боевому духу можно позавидовать, — сказал МакЭндрюс, но прозвучало это не как комплимент. — Наша задача — не рисковать людьми, обладающими навыками, которые могут понадобиться нам в будущем…