На темном потолке — полоса света, проникшая из коридора сквозь приоткрытую дверь. Она поворачивается, чтобы уткнуться в плечо Тео, и луч на миг попадает ей в глаза. Уж не кричала ли она во сне, в этом кошмаре? Нет, похоже, что нет. Тео спит очень чутко, но он даже не пошевелился. Откуда такой чудовищный сон? Она дома, рядом муж. За стеной в своих кроватках спокойно спят дети. Откуда эта мука? Это отчаянье?
В спальне очень холодно; в такие ясные зимние ночи морозный воздух всегда проникает в дом. Не хочется вылезать из-под одеяла, но — надо, непременно надо. В комнату Стива она пробирается на цыпочках, стараясь ни на что не наткнуться в темноте: сон у него тоже очень чуткий. У самой кровати наступает на плюшевого кота. Стив всегда засыпает с ним в обнимку, но где-то между явью и сном обязательно спихивает на пол. Стив лежит, точно маленькая кочка под большим ровным одеялом: на животе, уткнувшись макушкой в деревянное изголовье. Такой крошечный, беззащитный малыш. Даже дыхание его различишь не сразу, оно тоже маленькое, короткое. Как его жизнь.
Она бесшумно возвращается в спальню. Пока ее не было, Тео повернулся во сне, раскинулся на ее половине кровати. Она забирается в тепло, под его теплую руку. И вспоминает, что не зашла ни к Джимми, ни к Лоре. Но это не страшно. С ними все в порядке. Щеки у нее до сих пор холодные и влажные — от наполовину высохших, наполовину стертых слез.
Порывистый ветер сбивал с ног. Выйдя из Карнеги-Холла, они с трудом, почти ощупью двинулись к автомобильной стоянке. Тео не прятал лица, наоборот: подставил его морозу и ветру, и они обожгли и вознесли, оторвали его от земли, как «Реквием» Верди, который только что звучал в зале и пел ему об одной-единственной смерти. И будет петь о ней всегда.
На углу собралась небольшая толпа: одни ловили такси, другие ждали, когда переключится светофор и они смогут перейти улицу. Мелькнуло смутно знакомое лицо. Мелькнуло — пропало — появилось вновь. Тео вгляделся и, секунду поколебавшись, окликнул — уже уверенно, без тени сомнения:
— Франц! Брюннер!
— Тео! Mein Gott![3] Я слышал, что ты в Нью-Йорке, но не мог тебя найти…
— Какими судьбами? — воскликнул Тео и, вспомнив об Айрис, представил: — Это Франц Брюннер, один из лучших адвокатов Вены. Мы вместе выросли. Айрис, моя жена.
Франц рассмеялся:
— Тео слишком щедр на комплименты. А я слишком стар, чтобы быть его ровесником.
— Послушай, не можем же мы стоять здесь, на ветру! Пойдем посидим где-нибудь.
Под яркими люстрами «Русской чайной» они разглядывали друг друга долго и пристально.
— Хорошо выглядишь, Тео! Ты нисколько не переменился и, похоже, доволен жизнью.
— Ты тоже почти не…
— Не надо. Я постарел и прекрасно об этом знаю.
Франц был бел как лунь. По правой щеке тянулась складка: неудачно, валиком, затянувшийся шрам. Когда Франц говорил, складка нервно подергивалась.
— Так какими судьбами? — снова спросил Тео.
— По делам. Торгую вязаными вещами. А живу я в Израиле.
— А как же юриспруденция?
Франц пожал плечами:
— Израиль битком набит бывшими адвокатами из Германии и Австрии. Наши дипломы там никому не нужны. Но расскажи о себе…
— Тогда давай что-нибудь закажем, — прервал его Тео. — Закажи ужин. Нам надо поговорить обстоятельно. Нет, давай иначе. Поехали к нам в гости. Это недалеко, всего час на машине. Погостишь у нас денек-другой.
— Ich kann nicht, ich fahre morgen ab. Простите, миссис Штерн, я с английским пока не в ладах. Учил его тысячу лет назад в университете, но все время забываюсь и начинаю говорить по-немецки. Я хотел сказать, что завтра утром улетаю домой. — Он повернулся к Тео: — Ну, расскажи о себе! У тебя дети?
— Два мальчика и девочка. А у тебя?
— У меня нет. И я потерял Марианну… Но снова женат. На вдове со взрослыми дочерями. У меня неплохая работа. Жизнь в Израиле довольно тяжелая, но это теперь наш дом. Я слышал… как это по-английски? По слухам? В общем, я слышал, что ты в Нью-Йорке. Но в телефонной книге не нашел. О, в Европе нью-йоркская телефонная книга ценилась в те времена на вес золота! В ней можно было отыскать родственника, какую-нибудь четвероюродную сестру вашего дедушки или просто доброго человека, который бы вам посочувствовал — просто по-человечески пожалел. Некоторые получали вызовы от нью-йоркских родственников и вырывались из ада.