Агата спросила:
— Почему во время парада на глазах у тебя были слезы?
Он задохнулся от стыда и ярости. Хорошо, пускай ты заметила, но в душу-то зачем лезть? С ответом он, однако, не нашелся, лишь растерянно сказал:
— Разве?
— Ты, что ли, стыдишься?
— Ну, ты так спросила, в лоб… Я показался себе последним дураком.
— И напрасно. Я тоже была очень взволнована. Потому и спросила.
— Понимаешь, я на мгновение стал частью этого действа. Почувствовал, что значит иметь корни, иметь родину не где-то, а здесь, под ногами. Ходить по земле, по которой ходили твои предки. Глядеть на ветерана Гражданской войны и знать, что это твой родственник… Ну, в общем, меня все это очень тронуло, и я стал думать, каково же ощущать это не один миг, а всю жизнь…
— Каково? Ты не знаешь?
Он открыл было рот, но осекся. Где ей понять эту отторженность — без конца и начала, этот клубок, где перепутаны все начала и все концы?
Наконец он заговорил:
— Понимаешь, мы, мой народ, разбросаны по всему свету. Мы не цельная, единая нация, а осколки. Моя мама, например, родом из Польши. Ее родные братья живут в Австрии, в войну они сражались против нас, на стороне Австро-Венгрии. А теперь они даже говорят на разных языках. У одного из них жена родом из Франции, там живет семья ее отца; а у моего отца родня в Йоханнесбурге, и я даже не знаю, на каком языке они говорят… — Он замолчал, а потом повторил: — Видишь, весь народ разнесло, разметало по свету.
— Но по-моему, это очень интересно! Старые американские семьи, такие, как моя, которые торчат на одном месте чуть не две сотни лет, отгорожены, обособлены: ни ветерка, ни дуновения, ничего нового. Мне иногда кажется — особенно с тех пор, как я поступила в колледж, — что мы ужасно скучные, предсказуемые.
— Нет, — твердо сказал Мори и терпеливо пояснил очевидное: — Вы — сила, вы — основа основ. — Он замолчал и вдруг, словно что-то подтолкнуло его, заговорил снова: — Порой мне так хочется понять: кто же мы? Чьи? Какую страну мы можем назвать нашей, по-настоящему нашей, чтобы мы были там искони и до скончания века? Ее не существует, и я кажусь себе пушинкой, перекати-полем… Словно и меня, и всех нас — семью, друзей, всех, кого я знаю, — можно разметать точно листья, одним порывом ветра. И никто даже не заметит.
— Это звучит так горько!
— Прости, я навеял на тебя тоску.
— Я сама виновата, сама же спросила… Эгей, нам сюда. Самый короткий путь — по тропинке через вершину холма. Давай бегом?! Оттуда открывается такой простор, ты такого в жизни не видал.
Да, он и вправду такого не видал. Холм ниспадал уступами, складками, снова вспучивался и снова понижался, серебрясь, золотясь на солнце и темно зеленея под набегающими облаками. Суша обрывалась извилистой береговой кромкой. По всей бухте торчали островки, а за водной гладью вздымались другие холмы и уходили вдаль, насколько хватало глаз.
Агата проговорила живо и радостно:
Мори, улыбнувшись, продолжил:
Они постояли молча, глядя друг на друга. Потом Агата сказала:
— Я, когда приехала, решила сначала, что ты вроде Криса и его друзей, такой же пустоголовый.
— На самом деле я не знаю, какой я.
Он произнес это дрогнувшим голосом и почему-то отвернулся. Неподалеку росли маленькие белые цветочки на высоких, выше него самого, стеблях.
— Что это за растения?
— Вон те? Луговая рута. Обыкновенный сорняк.
— А эти? Они так нежно пахнут.
— Тоже сорная трава. Тысячелистник….
Мори взглянул на Агату. Она стояла на прежнем месте. И у нее было такое лицо…
— Знаешь, а мне ведь все равно, как они называются.
— Знаю.
В следующий миг они были друг подле друга, и тела их — от губ до колен — стремились слиться, пробивая слои тонкой ткани требовательными ударами сердец.
— Агата, когда тебе уезжать?
— Завтра утром. А тебе?
— Послезавтра. Ты понимаешь, что нам обязательно надо встретиться?
— Да.
— Когда? Как?
— В сентябре. Ты приедешь в Бостон или я в Нью-Хейвен.
— Знаешь, это чушь, безумная глупость. Но я влюблен.
— Действительно, чушь какая-то! Ведь и я тоже…
Он был уверен: все тотчас заметят происшедшую в нем перемену, поскольку все написано у него на лице. Но никто не заметил, и Мори счел, что это к лучшему. Даже Крис ни о чем не подозревал, и Мори из какой-то суеверной осторожности решил его не посвящать.
2
Начало стихотворения «Возрождение» знаменитой американской поэтессы, лауреата Пулитцеровской премии (1923) Эдны Сент-Винсент Миллей (1892–1950).