— Что с тобой?
— Разве непонятно? — шмыгает Клара.
— Да, но ведь это непра… — Варя с надеждой смотрит на Дэниэла, но тот застыл с каменным лицом. — Неважно, что она тебе сказала, враньё это. Она всё выдумала. Верно, Дэниэл?
— Ага. — Дэниэл, развернувшись, шагает прочь. — Пошли.
Клара тянет за руку Саймона. Тот несёт матерчатую сумку, по-прежнему полную.
— Ты же должен был заплатить! — спохватывается Варя.
— Я забыл, — отвечает Саймон.
— Не заслужила она наших денег. — Дэниэл стоит на тротуаре, руки в боки. — Пошли!
Домой они возвращаются молча. Варя чувствует себя всем чужой, никогда раньше такого не было. За ужином она ковыряет говяжью грудинку, а Саймон и вовсе к еде не притрагивается.
— Что случилось, сынок? — беспокоится Герти.
— Есть не хочется.
— Почему?
Саймон пожимает плечами. Его льняные кудри при электрическом свете кажутся белоснежными.
— Ешь без капризов, что приготовила мать, — велит Шауль.
Но Саймон ни в какую — сидит, подложив под себя ладони.
— Да что же такое, м-м? — кудахчет Герти, вскинув бровь. — Стряпня моя не нравится?
— Не трогайте его. — Клара треплет Саймона по макушке, но тот отшатывается, со скрипом отодвинув стул.
— Ненавижу вас! — Он вскакивает. — Ненавижу, всех ненавижу!
— Саймон. — Шауль тоже встаёт из-за стола. Он в костюме, недавно пришёл с работы. Волосы у него необычного оттенка — светлее, чем у Герти, с рыжинкой. — Нельзя так разговаривать с родными.
Роль строгого отца ему несвойственна. Дисциплину в семье поддерживает Герти, но на этот раз она молчит, разинув рот.
— А я разговариваю! — кричит Саймон. На лице у него застыло изумление.
Часть первая
Будешь танцевать, малыш
1978–1982. Саймон
Когда умирает Шауль, Саймон сидит на уроке физики, рисует концентрические круги, призванные изображать электронную оболочку атома, и сам не понимает, что они означают. Саймону, с его дислексией и витанием в облаках, учёба никогда не давалась, и что такое электронная оболочка — зачем эти орбиты электронов вокруг ядра атома, — он не улавливает. В этот самый миг его отец хватается за сердце посреди пешеходного перехода на Брум-стрит. Сигналит и останавливается такси. Шауль падает на колени, от сердца отхлынула кровь. Смерть его представляется Саймону столь же бессмысленной, как переход электронов от атома к атому: раз — и нет.
Из колледжа Вассара приезжает Варя, из Бингемтонского университета — Дэниэл. Оба в полном недоумении. Да, Шаулю приходилось нелегко, но худшие времена для Нью-Йорка — финансовый кризис, перебои с электричеством — наконец позади. Профсоюзы спасли город от банкротства, и жизнь налаживается. В больнице Варя спрашивает о последних минутах отца. Страдал ли он? Совсем недолго, отвечает медсестра. Он что-нибудь говорил? Никто не слышал. Жену и детей, привычных к его молчанию, этим не удивишь, и всё же Саймона будто обокрали, лишили воспоминаний об отце, таком же безмолвном в последние мгновения, как и всю жизнь.
Следующий день приходится на шаббат, поэтому хоронят Шауля в воскресенье. Встречаются в синагоге Тиферет Исраэль, где Шауль был прихожанином и жертвователем. У входа рабби Хаим протягивает каждому из Голдов пару ножниц для криа[9].
— Нет, не буду, — упирается Герти, которую приходится проводить через всю церемонию похорон за руку, как на таможне при въезде в чужую нелюбимую страну. Платье-футляр сшито для неё Шаулем в 1962-м: плотный чёрный хлопок, вытачки на талии, ряд пуговиц впереди, съёмный пояс. — Не дождётесь, — добавляет она, а взгляд мечется от рабби Хаима к детям, покорно разрезавшим себе одежду над сердцем, и сколько ни толкуй рабби Хаим, что не он от неё этого ждёт, а Бог, кажется, её и сам Бог не заставит. Наконец рабби протягивает ей чёрную ленту, и Герти, разрезав её, победно садится на место.
Саймону никогда здесь не нравилось. В детстве он думал, что под каменными сводами синагоги, тёмными и сырыми, обитают призраки. Службы, те были ещё хуже: бесконечное немое поклонение, горячие молитвы о возрождении Сиона. Сейчас он стоит у закрытого гроба, воздух холодит кожу сквозь разрез на рубашке, и Саймон понимает, что никогда больше не увидит лицо своего отца. Он представляет отцовские глаза, взгляд будто обращён внутрь, и улыбку, кроткую, почти женственную. Рабби Хаим называет Шауля «человеком большой души и твёрдой воли», но Саймону отец всегда казался чопорным и боязливым; всю жизнь он избегал неприятностей и ссор — человек без страстей, уму непостижимо, почему он выбрал в жёны честолюбивую, вспыльчивую Герти: на ней можно было жениться только по большой любви, но уж никак не по расчёту.
9
Криа (доел, «разрывать») — еврейский траурный обычай: во время похорон родные покойного надрезают свою одежду в области сердца.