Больше о фамильных делах Валерио не откровенничал. Он заговорил о своей профессии, которая доставляла ему много приятных минут, поскольку позволяла сохранять тесную связь с молодежью.
— Когда нам за тридцать пять, мы нуждаемся в общении с молодыми, чтобы не превратиться в стариков.
Затем он очертил круг своих исследований: тема Марии Магдалины в искусстве. Женщина, унижающаяся перед мужчиной, вытирающая ноги Христу. Печально улыбаясь, он высказал предположение, что каждый мужчина несет в себе память о множестве женщин, страдающих по его вине; поэтому можно сказать, что Магдалина — детонатор, зажигающий в нас пламя воспоминаний. И тут же оговорился: в Н. или по крайней мере в его среде все по-другому.
— Женщины Н. — сегодня мужчины города. Как знать, не берут ли они реванш.
Жюльен подумал о Монике Бекер и Диане Данини, но также об Анджелике и Марии Терезе. Валерио говорил о полотнах Тициана, Жоржа де Лa Тура[53], других менее известных художников, выставленных во Флоренции в палаццо Питти. Вспомнил «Магдалину» Корреджо, в которую был влюблен Стендаль, ни разу ее не видевший. Затем речь зашла о Мод, любовнице Валерио, Виолетте, его жене, и Жюльену пришло в голову, что, может быть, сам того не замечая, профессор унижал, обижал и ту, и другую. А ведь и Мод, и Виолетта, немногословные, уверенные в себе, были из породы Моники и Дианы, а не Анджелики.
— Знаешь, жизнь порой так сложна... — вздохнул Валерио.
Он уже перешел на «ты», но дальше разговор в тот вечер не пошел. Какое-то время они еще болтали обо всем и ни о чем, о жизни в Н. и потягивали выдержанный коньяк, полученный Жюльеном из Франции. Оба были под хмельком, Жюльен с удовольствием входил в это состояние легкости, уже не раз испытанное им прежде в 'Париже в компании друзей. Около полуночи Валерио подошел к окну, выходящему на реку, открыл его. Они вышли на балкон. Воздух был теплый.
— Весна не за горами, — почти печально промолвил Валерио.
Но почему печально? Жюльен ведь знал, что весна в городе прекрасна. Валерио показал ему церковь, где венчался. Поблизости находился монастырь сестер-клариссинок [54].
— Ты не можешь вообразить, в какой нужде живут монахини. В тридцать лет почти все становятся грузными и теряют зубы, гак плохо они питаются. Но таков принимаемый ими свободно, без принуждения, обет.
— А те, кто не принимает? — спросил Жюльен.
— Все принимают. Почти все.
Жюльен вспомнил, что Анджелика, проводящая воскресенья с умной, образованной монахиней-доминиканкой, сказала ему, что хочет стать сестрой-клариссинкой.
— С тысяча двести пятьдесят второго года порядок не меняется, — пояснил Валерио. — Единственным проявлением греха гордыни у этих женщин считается похваляться большим почитанием буквы устава, чем его духа. Но та, что пытается разглядеть за буквой дух, грешит еще сильнее.
Жюльену вдруг пришло в голову, что сказанное о монахинях относится и к нему. Валерио пожал плечами и рассмеялся:
— Алкоголь не всегда мне на пользу: от него я становлюсь занудой!
Они вернулись в комнату, задернули шторы. Ни крепости, ни реки теперь не было видно, как и самого города. Валерио еще посидел, словно из вежливости расспрашивая Жюльена о его жизни, и распрощался. Жюльен подумал, что у него теперь есть друг. И это тоже его обрадовало.
Валерио Грегорио был прав: теплые дни были на подходе. Жюльен с Марией Терезой несколько раз совершали прогулку за город.
Они проходили ближние окраины города, знакомые Жюльену по его чуть ли не ежедневным разъездам в поисках дома. Тропинка петляла по холмам, углублялась в перелески, уже нежно зеленевшие молодой листвой. Жюльен полной грудью, всем своим существом вдыхал это обновление: выходит, в получасе ходьбы от города царит такой покой, в воздухе разлита такая теплынь. Начинали пробиваться цветы, наливалась соком трава; загородные дома там и сям светлели на заднем плане этого старинного пейзажа. Как-то вдруг, сразу Париж стал казаться таким далеким, а вместе с ним и сожаления о жизни там.
Мария Тереза говорила мало, но он и не ожидал от нее пространных речей. Ему достаточно было взять ее за руку и вместе брести по тропинке, ведущей к железной ограде. Оттуда между виноградников полого поднималась кипарисовая аллея. Слышались звучавшие уже по-весеннему шумы: лай собаки, зов крестьянина, тарахтенье трактора на дальнем поле. Жюльен закрывал глаза и наслаждался этим покоем, как очень редким даром, вдруг в изобилии предложенным ему.
Однажды — это было в субботу — он получил наконец приглашение от Дианы Данини. Вилла Фонтанель находилась в получасе езды от центра города и издавна принадлежала семье Данини. Расположенная на вершине холма, она поразила Жюльена своими размерами, красотой пропорций, классическим фронтоном и множеством статуй из красного песчаника, элегантно, непринужденно стоявших, словно часовые, на широких ступенях тройного крыльца.
54
У католиков женский монашеский орден, названный так по имени его основательницы святой Клариссы (1194—1253).