Мод, подруга Валерио, которого в этот вечер у Видалей не было, услышала его слова и напустила на себя обиженный вид.
— Бывают вещи, которыми не шутят, Андреа. А смерть этих двух подростков — как раз одна из них.
Сидя у камина, Мария Тереза не сводила глаз с Жюльена. Некоторое время спустя, видя, что напряженность, возникшая после слов Андреа, не рассеивается, консул встал, Мария Тереза последовала его примеру. Этой ночью она была необыкновенно нежна и опять всплакнула.
На следующее утро было пасхальное воскресенье. Марии Терезе нужно было уехать на два-три дня к родственникам, живущим километрах в ста от города. Она рано поднялась. Как и накануне, Жюльен проспал все утро и отправился обедать за город, на виллу Дианы Данини.
Перед тем как уехать, он зашел в консульство. Им двигала смутная надежда, что события, происшедшие на страстную пятницу, заставят м-ль Декормон появиться на службе и он сможет расспросить ее. Кроме того, он составил длинную депешу своему министру, подводящую итог первых трех месяцев его пребывания в Н., и хотел перечесть ее вместе с секретаршей. Но во дворце Саррокка ее не было. Из чулана, где по-прежнему проживал г-н Бужю, доносились запахи пищи; Жюльен вдруг испугался встречи с ним. Он уже представлял себе, как тот, плача, заламывает руки в знак бессилия перед обрушившейся на них катастрофой. Во время редких бесед с ним выяснилось, что тот принадлежит к секте адвентистов двадцать второго и двадцать третьего дня, которых в Европе хватает: во всех горестях, что поражают смертных, и в частности подростков, интеллектуалов, гомосексуалистов или леваков, он видел очередное проявление божественного проклятия. Только Жюльен собрался уйти незамеченным, как дверь чулана открылась, и на пороге появился коротышка.
— Видели? — возопил он.
Еще не было одиннадцати утра, а он уже нетвердо держался на ногах. Воздев к небу руки, как и предвидел Жюльен, он принялся изобличать разврат, Содом и Гоморру и бичевать жертвы; от него им досталось больше, чем от убийцы.
— Ей не было шестнадцати! И ко всему прочему заниматься этим в машине!
Он ухватил Жюльена за лацкан пиджака. Поскольку ростом он не вышел, ему пришлось встать на цыпочки, и он тряс консула, изрыгая почти неразборчивые угрозы.
— Я им говорил, что все это плохо кончится! Но никто меня здесь не слушает. Они предпочитают жить как свиньи и умирать как собаки! Самки ненасытные, вот они кто! Позволяют опутать себя, и вот к чему это приводит. А я ведь предупреждал г-на де Жуаньи, да и всех остальных!
Г-н де Жуаньи был последним представителем Франции в Н. перед закрытием генерального консульства. Коротышка распространял вокруг себя запах красного вина. Жюльен потихоньку отвязался от него и вышел. На лестнице он услышал шаги, доносившиеся с верхнего этажа. Судя по всему, этажом выше быстро поднималась по лестнице молодая женщина.
На улице Жюльен столкнулся с плотной толпой туристов. Звонили все колокола; кругом были сплошь жующие рты: ели сандвичи, мороженое, запеченные в тесто сосиски. На Ратушной площади опять валялись банки из-под пива. Перед закрытыми дорогими лавками на улице Дворцовых служителей, одной из самых красивых в городе, обросшие бродяги, словно сошедшие с картинок, изображающих молодежь пост-68 года, предлагали прохожим латунные колье, поделки из папье-маше, стеклянные бусы, а за опущенными железными шторами в лавках покоились уникальные драгоценности, старинная живопись, ценные издания и гобелены. Однако их владельцы-антиквары отгородились от улицы железным заслоном и, подобно маркизам Яннинг и Берио, попрятались по домам. Как и эти знатные горожанки, они отваживались появляться на улицах лишь в крайних случаях. Маркизы Яннинг и Берио, Жеронима де Нюйтер, Моника Бекер отправятся за город, станут навещать друг друга; торговцы будут время от времени открывать свои лавки, в промежутках сдавая город тем, кто уже чувствовал себя в нем по-хозяйски. Группа развязных немцев распевала God save the Queen[57], обхаживая заливающихся смехом английских студенток. Жюльен быстро сел в машину и отправился на виллу Фонтанель, владение семейства Данини.
Когда Жюльен был здесь впервые, стояла еще почти зима и только несколько комнат огромной виллы отапливались; на пасхальный обед, традиционно собирающий светское общество у Данини, открывалась вся вилла. Столы и стулья были выставлены на галерею первого этажа, из которой открывался вид на долину. За окнами поверх рощ и статуй сада, разбитого на итальянский манер террасами, были видны сады и поля, полого спускающиеся к неторопливой реке. На другом берегу шли сады, огороды, холмы. Там и сям виднелись словно приколотые к пейзажу белые пятна нескольких вилл. В остальном открывавшаяся панорама была самой что ни на есть сельской, ее еще не портила ни одна современная постройка.