Когда Элли встала за сигаретой, Уолтер ощутил, как ее желание тащит, притягивает его через разделившее их пространство. Он тоже поднялся, чтобы поднести ей зажигалку. Она обняла его за шею.
— Уолтер, — произнесла она, — я хочу провести у тебя ночь.
— Я не могу. Не здесь.
Она обняла его еще крепче.
— Тогда поедем ко мне, ну, пожалуйста.
Его смутила мольба в ее голосе, и сразу же стало стыдно за собственное идиотское смущение.
— Я не могу, Элли. Не могу — пока что. Ты понимаешь?
Он опустил руки. Она медленно потянулась за зажигалкой, прикурила.
— Не уверена. Но, видимо, придется постараться.
Уолтер не мог выдавить из себя ни слова. Дело не в доме и даже не в его нынешней неотзывчивости, подумал он, не это следовало объяснять. Другое держало его за язык — он даже не мог ей сказать, что когда-нибудь все будет по-другому, что в его планах на будущее ей вообще отводится место.
— Как мило было бы, если б мы с тобой когда-нибудь совпали — в наших желаниях, — заметила она, искоса поглядев на него, но при этом озорно улыбнулась. — Итак, мы с Боадицеей отбываем домой.
— Мне очень жаль.
— Мне тоже.
Она взяла свою плоскую сумочку и перчатки.
Он поступает нечестно, что сознательно пользуется ее обществом и причиняет ей боль, сказал себе Уолтер. Он проводил ее до машины. Сев за руль, она весело пожелала ему доброй ночи, но не стала ждать, чтобы он наклонился ее поцеловать.
Уолтер вернулся в пустой дом. Не цепляется ли он за этот дом, задался он вопросом, лишь потому, что тот отделяет его от Элли? На него дом не давил — он давил как раз на Элли, но Уолтер понимал, что тут им с Элли не чувствовать себя раскованно, потому что в доме жила Клара, да она и сейчас в нем. Клавдия без его просьбы переставила в верхней спальне мебель — задвинула кровать в дальний угол, а Кларин туалетный столик, убрав с него пустые флакончики из-под духов, коробочки с пудрой и их фотографии, поставила в простенок между окнами на улицу. Но в стенном шкафу стояли чемоданы с ее вещами, все еще висели ее платья. Нужно что-то сделать с ее одеждой, и поскорее, подумал он, отдать хоть той же Клавдии, пусть раздаст знакомым. Затянул он с этим делом.
Зазвонил телефон. Уолтер стоял в гостиной. У него возникла уверенность, что звонит Корби, словно телефон сообщил об этом человеческим голосом. После четвертого или пятого вызова Уолтер двинулся было взять трубку, но передумал. Он застыл, прислушиваясь, в гостиной, у него пошли мурашки по телу. Дав с дюжину звонков, телефон замолчал.
Глава 29
Часов пять спустя лейтенант Лоуренс Корби явился к Киммелю на дом, поднял его с постели, заставил одеться и проследовать с собою в полицейский участок города Ньюарка.
Натягивая в спешке одежду, Киммель не надел нижнего белья. Шерстяная костюмная ткань царапала кожу на ягодицах, он чувствовал себя полураздетым. Полицейский участок занимал безобразное квадратное здание, к центральному входу поднимались два наружных лестничных марша, которые почему-то вызвали в памяти Киммеля слово «perron»[9] и дворец Бельведер в Вене, там были похожие лестницы, хотя архитектура этого монстра, построенного в девятнадцатом веке, делала подобную ассоциацию нелепой, и Киммель, взбираясь по ступенькам, со страхом повторял про себя «perron, perron, perron», словно личное заклятие против того, что могло его ожидать внутри. Комната в подвале, куда привел его Корби, была облицована маленькой шестиугольной белой кафельной плиткой и походила на огромную ванную. Льющийся сверху свет, отражаясь от плитки, резал Киммелю глаза. Комната была пустая, в ней стоял только стол.
— Вы считаете Стакхауса виновным? — спросил Корби.