— Думаю, мы видимся в последний раз, — сказала Элли спокойно, так же спокойно и бесповоротно, как скальпель хирурга погружается в сердце. — Я переезжаю на той неделе, найду себе новую квартиру где-нибудь на Лонг-Айленде, только не в Леннерте. В старой я жить не хочу.
Уолтер забарабанил пальцами о приборный щиток.
— Ты сказала, что не веришь Киммелю. Это правда?
— Разве это имеет значение?
— Но это единственное, что вчера случилось. Единственное, что изменило картину.
— Нет, не единственное, об этом я и твержу. Ты признаешь, что виделся с ним в начале октября, значит, ты мне врал.
— Но я сейчас говорю о другом. Я спросил, склонна ли ты верить Киммелю — про Клару — после всего, что я рассказал тебе о Киммеле.
— Да, — тихо произнесла она, не отводя глаз. — Могу также добавить, что в какой-то степени я подозревала тебя с самого начала.
Уолтер уставился на нее как громом пораженный. Он увидел, что выражение ее лица изменилось: на нем стал проступать страх. Казалось, она боится, что в ответ он ее ударит.
— Ладно, — процедил он сквозь зубы. — Мне теперь все равно. Тебе это понятно?
Она не ответила, только посмотрела на него. Могло показаться, что в самых уголках ее напряженного полного рта затаилась улыбка.
— Хочу, чтобы это дошло и до тебя, и до всех остальных, — продолжал Уолтер. — Я сыт по горло! Мне теперь все равно, кто что думает. Тебе понятно?
Она кивнула и сказала:
— Да.
— Если никто не видит правды, у меня нет сил объяснять. Тебе понятно? — Он открыл дверцу и стал выбираться из машины, но оглянулся: — По-моему, этот… эта наша последняя встреча прошла безупречно. Она прекрасно вписывается в общую картину!
Он захлопнул дверцу и направился через улицу к своей машине. Его шатало словно пьяного.
Глава 37
На службе все прошло гладко, удивительно гладко. Уолтер всего лишь вошел в кабинет Джорджа Мартинсона (это был один из тех дней, когда Уилли Кросс не появлялся на работе, о чем Уолтер пожалел) и заявил, что уходит, а Мартинсон в двух словах дал согласие. При этом он взглянул на Уолтера так, будто не верит собственным глазам, что тот еще разгуливает на свободе.
Такими же взглядами встретили его и все остальные сослуживцы, даже Питер Злотников. В лучшем случае бормотнули под нос «привет» и тем ограничились. У всех был такой вид, будто они только и ждут, чтобы кто-то другой проявил инициативу, набросился на него, задержал или тут же упек за решетку. Джоун и та казалась испуганной, не решилась сказать ему ни единого теплого слова. Но Уолтеру было все равно. Нечто — то ли охватившее его безразличие, настоящее и всеобъемлющее, то ли физическая усталость, притупившая чувства на манер алкоголя — словно одело его в доспехи, которые защищали от всех и вся.
Когда он освобождал ящики стола и собирал книги, в кабинет вошел Дик Дженсен. Уолтер разогнулся. Подбородок Дика задумчиво покоился на воротничке, утреннее солнце весело играло на золотой монетке-брелке, которая украшала его цепочку для часов и свешивалась из жилетного кармашка.
— Не нужно ничего объяснять, — начал Уолтер. — Все в порядке.
— Куда ты уходишь? — спросил Дик.
— На Сорок четвертую улицу.
— Открываешь бюро в одиночку?
— Да.
Уолтер снова принялся разбирать ящик.
— Уолт, ты, надеюсь, понимаешь, почему я не могу быть твоим партнером? Мне нужно жену содержать.
— Понимаю, — ответил Уолтер ровным голосом. Он выпрямился и вытащил бумажник: — Да, чтобы не забыть — хочу вернуть тебе твой пай за аренду. Вот чек на двести двадцать пять долларов. — Он положил чек на край стола.
— Я возьму его с тем условием, что ты заберешь «Coprus Juris»,[11] — сказал Дик.
— Но он же твой.
— Мы собирались им вместе пользоваться.
«Corpus Juris» находился у Дика дома и составлял часть его личной библиотеки.
— Придет день — он тебе самому понадобится, — возразил Уолтер.