Он миновал груды камней и заложенные линии улиц и будущих стен, на которых копошились как мухи рабы и слуги. В ежесекундных мерцаниях пламени костров все они выглядели словно злые духи. Очередная волна ветра захватила его и откинула назад, прижав к каменной невысокой стене. В ноздри ему ударил острый запах. Он ухватился за чалму обеими руками и закрыл лицо, пока не пролетела мимо волна пыли. А острый, неприятный запах все усиливался. Он почувствовал тошноту. Обернулся и увидел над собой гигантского негра: тот отесывал топором каменную плитку, отчаянно пытаясь приладить ее в каменный ряд стены. Он заткнул себе нос краем чалмы и отпрыгнул в сторону, к стене напротив. Сплюнул комок слюны, смешанной с грязью, и вошел внутрь жилища под плетеной крышей. Снаружи грудились стены тонких каменных плит, а внутри уже была раскинута кожаная палатка, разрисованная волшебной символикой и заклятиями знахарей и гадалок — она служила подкладкой крыше.
Внутри шатер был разделен многочисленными занавесями и пологами из разукрашенных ковров и яркой одежды горцев. В дальнем углу палатки что-то светилось. Он замер и кашлянул несколько раз, заявив о своем присутствии. Спустя мгновенья в полумраке метнулась тень. Это была тень старухи, за которой по пятам следовал худой негр в пепельного цвета чалме. Он прилип спиной к каменной кладке и в этом тусклом пространстве уставился косым взглядом на гостя. Ждал, что тот заговорит, а сам не произнес ни звука. Лицо само собой повернулось в сторону мерцавшего в углу света, и призрак исчез. Из глубины палатки показалась Тенери.
— Что здесь делает колдунья? — произнес он.
Она улыбнулась в темноте, прежде чем ответить:
— Негоже чужаку куражиться да людей задевать попусту.
Он уселся на покрытую ковриком кучку песка и сказал сурово:
— Ты знаешь, я не люблю ни знахарей, ни гадалок!
— Такая гадалка не чета прочим. На амзаде[57] играет и слагает стихи.
— Рядом с гадалкой веры не видать, будь она даже, как боги, талантлива.
Появилась невольница, и девушка спросила:
— Огонь развести?
Словно не слыша вопроса, он продолжал свое, но уже другим тоном:
— Добро пожаловать! Успеха да радости!
Она приказала невольнице разжечь огонь, а сама зашла за полог и вышла из шатра, завернувшись с головой в толстое покрывало. Уселась напротив и сказала с улыбкой:
— Во тьме радость чествовать не годиться!
Затем подождала, пока невольница-негритянка не пошла искать топливо, и закончила уже совсем как гадалка:
— А то зло навлечешь.
Он молчал, прислушиваясь к завыванию старого врага в гонке по вольной пустыне, и лишь слабо улыбнулся. Пытаясь прогнать нахлынувшие некстати воспоминания, завел разговор на другую тему:
— Я сказал ему, мол, благо — что истина. Дух вольный мчится, гуляет по степи, где захочет, а поймает его рука человеческая да засадит во флакон — он тут же злым демоном обернется! Вот в этом-то и есть тайна преображения, что с шейхом братства приключилось.
Она слегка поправила покрывало на голове — лицо ее ровно ничего не выражало.
— Толкованиями тешился, так что придумал, будто я прорицатель какой, — закончил он.
Она откинула голову назад и расхохоталась:
— Не знает он правды твоих отношений с ними.
В углу взметнулись языки пламени и пошел дым. Силуэты обоих четко обозначились в полумраке, она увидела складки щек под пепельным покрывалом. В ответ он потуже затянул ткань вокруг лица и заметил хладнокровно:
— Я ведь не скрываю от тебя, он меня предупредил.
Она бросила на него вопросительный взгляд.
— Он сказал, что в душе раба божия несовместимы они: Аллах и металл драгоценный! — произнес он и окинул ее беглым оценивающим взглядом — девушка воспользовалась покрывалом, отвела глаза. Чернокожая невольница вблизи каменной стены принялась готовить чай. Он продолжил:
— Караван с севера не задержится, придет скоро. Я хочу, чтобы подтолкнула ты кузнецов-хаддадов[58] — пусть приготовят, что можно, чтоб нам не ударить в грязь лицом. В торговых делах первое впечатление как волшебство действует.
58