1
Кто не стремился ни разу покорить горы, не почувствовал вкуса жизни.
С живостью дикого барана он спустился с вершин. Ветры замерли и пробудился вечный палач — солнце. Его извечные огненные плети и марево разлилось по равнине. Сахара словно омылась сказочными потоками. У склона он встретил величавого дикого барана — над головой его вздымались закрученные рога, и шествовал он гордо, словно горная антилопа.
В ответ на пристальный и пугливый взгляд зверя Удад улыбнулся. Он признал в нем одного из баранов бродячего горного стада и не стал его трогать, направился к пастбищу. Преодолел цепочку холмов, по дороге к лугу рассек сгрудившееся овечье стадо. В ноздри ему ударил резкий запах горных козлов и помета. Он несколько раз чихнул и натянул на нос свое тонкое покрывало — лисам[66].
Вышел в низину и заметил мужчин, трудившихся над укреплением колодца. Постоял, словно впервые обнаружил для себя эту старую равнину. Повернул голову налево и увидел дьявольские строения из камня. Они тянулись нескончаемой вереницей, а над крышами словно торчали маленькие уши. По улочкам слонялись переселенцы. Все это сборище могло быть по нраву разве что джиннам. А эти несуразные сооружения — произведение иблиса, и только.
Равниной Сахеля правит Иблис!
Внезапная тоска нахлынула не него, он укрылся в доме матери. Застал ее сидящей на корточках в тени шатра и починявшей свою старую одежду. Поклонился ей в ноги, но она не ответила на приветствие. Посидел немного, затем отправился внутрь, к себе в угол. Сменил одежду и услышал, как она идет на примирение:
— Не видала Сахара еще, чтобы гиблый дул в начале весны.
Известное дело: когда жители Сахары не могут найти подходящих слов начать разговор, всегда заворачивают про погоду… Он не ответил ей, было слышно, что она передвигается в противоположный угол. Собрала топливо для огня, принялась готовить пищу. Он вылез из своего укромного места и расположился по соседству с опорным столбом. Приспустил покрывало на глаза, но оно не скрыло от него вида уходящей ввысь вершины Идинана. Она все так же была окутана собственной вечной чалмой. Высокая, надменная. Замкнутая и печальная. Отвернувшаяся от своего несчастного южного собрата. Вождь Адда говорит, такова судьба всякого, кто себя заложил и душу свою продал за что-нибудь. Южная вершина, кажется, более счастлива, несмотря на жестокость южного ветра и напор песка. Да, нет в мире несчастнее Идинана!
2
Она поставила перед ним блюдо с едой, как вдруг появился дервиш. Уставился на него своими косыми глазами, отер ладонью свисавшую с губ и блестевшую нитку слюны и разгневанно произнес:
— Сколько раз обещал, что возьмешь меня с собой в горы, и все напрасно? А?
Удад рассмеялся в ответ, предложил:
— Оставь споры на потом, давай лучше пообедаем. Поешь со мной?
— Не хочу я твоей еды. Я хочу, чтоб ты ответ мне дал.
Удад подумал немного и решил повесить причину на шею гиблому:
— Ветер. Гиблый ветер всему причиной. Жители Сахеля не знают, как с ним на равнине бороться, тем более им не под силу с ним на горных вершинах справиться.
Дервиш молчал, Удад порадовался было своему ответу и продолжил:
— Давай пообедаем сейчас с тобой вместе, а потом насчет горы потолкуем. Раздели трапезу со мной!
Дервиш присел на корточки рядом, но заявил сухо:
— Не разделю я твою трапезу.
— Сыт, что ли?
— Нет. Голоден я, но на равнине оставаться не желаю.
— Не понимаю…
Собеседник подумал, потом заявил:
— Если ты обещаешь мне сейчас в последний раз, что возьмешь меня в горы, я тебе одну тайну открою.
Удад рассмеялся вновь и протянул руку за ложкой, а дервиш гнул свое:
— Если ты обещаешь мне вот сейчас, еще раз, я тебе сообщу одно интересное дело.
Вот так вот болтливая птица говорила одной из жен Танис[67], когда бедняжка задумала было дочкиного мяса отведать, да?
Дервиш впервые рассмеялся, потом воскликнул:
— Попал. Попал! Именно так. Именно так ты сам сделаешь спустя немного. Ха-ха-ха!
Они дружно расхохотались, однако Удад улучил момент, когда дервиш зазевался, и взял кусок с блюда, принялся жевать. Дервиш наклонился к нему и зашептал что-то на ухо, Удад отпрыгнул назад и спрятал голову за занавеской. Скорчился пополам, и его вырвало.
66