Ночью во мраке палатки, уже приготовившись ко сну, она спросила его: «Кто тебя научил петь? Откуда такой небесный голос?» Но он только улыбнулся в темноте, сделав вид, что спит.
5
Секрет не в многообразии инструментов, многоголосье и множественности напевов и песен, а в таинственном смерче, что подымал его в небеса, уносил в прошлое, в мир легенд и сказаний. Одиночество растворялось, обнажалась величайшая тайна, которую он ощущал непрестанно, но не мог никогда постичь. Тайна жизни, пустыни и мертвых. С этим пением посвисты ветра в каменных полостях казались ему воем, а печальные песни женщин по вечерам и по торжественным случаям превратились — по сравнению с ним — в жалкие вопли. Он горел желанием бежать вослед этому колдовскому голосу и отыскать птицу.
Эта погоня научила его лазить вверх по голым и гладким стенам гор, а подражание развило голос, он овладел искусством пения.
Однако он ни разу не видел птицы.
Как-то вечером он сказал матери:
— Эта тайная птица говорит то, что я чувствую, но как мне увидеть ее?
Женщина, согнувшись, сбивала масло и только улыбнулась в ответ.
— Что это за птица, которая может говорить то, что чувствуют люди? — спросил он вновь.
Таинственная улыбка не исчезла с ее губ, когда она хладнокровно сказала:
— В Сахаре ничего нет — и есть все!
— А в сказаниях ничего не говорится о такой птице?.. Расскажи мне о птицах. У какой птицы может быть такой голос, как у этой?
— У соловья.
— Соловей — это невидимая птица?
— Ты можешь высмотреть его в чаще весною.
— Расскажи мне о других птицах. О невидимых птицах.
Она опять улыбнулась ему, но ни о каких птицах так и не рассказала.
…Черными ночами, когда мир покидает Сахару, и покров тайны и смерти окутывает ее, она говорит:
— Дай мне послушать твой голос. Я хочу услышать ту песню, которой обучила тебя невидимая птица.
И он поет. Врывается вглубь, нарушая одиночество бесовок в пещерах. Пляшет с гуриями в райском саду. Озаряет молниями мрак ночи. Вселяет жизнь в клинопись ушедших времен на пыльных камнях и возвращает Сахару из ее странствия в небытие…
6
Однажды его услышала дочь его дяди, когда он пел, удалившись в пустыню, и — разрыдалась, заболела горячкой! Не покидала дома несколько дней и тайну свою матери долго не открывала — несколько недель прошло с того дня. Ни бальзамы не помогали, ни заклинания. Мать позвала кочующих девиц, решила устроить заветный для молодежи праздник[71] — «Обетованный». Прошло полмесяца — вернулось полнолуние. Надушились девушки духами и благовониями, которые привозили купеческие караваны из Кано[72], окрасила девичьи руки и ноги хна. Вышли все в лунном свете наружу в разукрашенной одежде и уселись в круг на просторе ночной равнины.
Слагательница стихов заиграла на струнах амзада, а негритянки забарабанили на барабанах тенде[73]. Женское собрание заклекотало во весь голос, воздух наполнился хоровым пением и криками, выбежали девушки и парни. Однако исполненная грусти Сахара не утолила жгучей страсти больной дочери его дяди. Она сидела согнувшись, в кругу танцовщиц и плакала, а затем ею овладел припадок безумия. Появился Удад, и вечер приостановился. Он попросил поэтессу подыграть на амзаде ему одному и огласил ночь песнями неведомой птицы. У всех в округе перехватило дыхание. Дыхание людей и дыхание Сахары. Тишина плотно обволокла землю, вдвойне усилился свет, льющийся от полной луны. Запылала страсть, и отлетели души влюбленных, чтобы жить в сказке.
Недуг незаметно покинул тело больной, и она почувствовала себя небесным ангелом.
Сказала своей матери: «Грех мне выйти замуж за кого-нибудь, кроме Удада-джинна».
7
Они пристроились к широкому пастбищу на равнине, и он отправился в конце концов жить со стадом верблюдов в Тадрарте.
71
72