Это известие встревожило народ, люди поспешили в мечеть, поскольку пастухи распространяли легенду, что оба тела не распространяли никакого запаха, отрицая наотрез, чтобы там были какие-нибудь черви.
После вечерней молитвы народ покинул мечеть, люди собрались на рыночной площади. Один из предсказателей Томбукту провозгласил пророчество, содержавшееся, по его словам, в законе предков времен Анги и гласившее: «Кто отрекся от своей крови и поднял меч на отца или на дядю, тот есть ублюдок, чья мать солгала, решившись принести его отцу в качестве сына».
12
В день освобождения Аманая прибыли вожди джунглей. Их возглавлял вождь племен бамбара: покачивался в кожаных носилках, разрисованных заклинаниями и колдовскими символами. Их несли над головами полчища голых воинов, вооруженных отравленными копьями. У самого вождя на шее покачивалось массивное ожерелье-талисман, выточенное из слоновьего бивня. Толстое его пузо обвивал пояс из речных улиточных раковин каури[95]. Предсказатель султана сказал, что это тоже талисманы. На обоих запястьях у него были тяжелые браслеты из цветных точеных камней, красовавшихся поверх браслетов из змеиной кожи. В правой руке он держал также отравленное копье с длинным дротиком. Сам был длинный и толстый, с широким приплюснутым носом. Его нижняя красная губа свисала вниз словно подошва старинной сандалии «тамба». Он испускал резкий запах, а на курчавых его висках горели пучки седины, и наблюдавшим казалось, будто слой пены покрывает их, свешиваясь с обеих сторон головы.
К этому времени вожди уже приступили к выполнению первого положения договора — золото потекло струей, привлекая к себе караваны. За ними поспешили северные торговцы. Рынки наполнились товарами, зашевелились мошенники, перекупщики и ростовщики. Слабодушные успокоились в завтрашнем дне, и Томбукту задышало полной жизнью как прежде.
За день до прибытия в город огнепоклонников султан отдал приказ очистить башни от нищих, стереть аяты Корана со стен мечетей и стен дворца, запретить азан с минаретов и соборную молитву. Вечером того же дня приблизился к нему начальник караула и испросил позволения доложить: сказал, что обнаружил золотой рудник неподалеку от ограды Аманая к северу от города. Возликовали дружно все члены его свиты, возрадовались души, напуганные голодом. Предсказатели изрекли, что это добрый знак богов расставаться с кошмаром и возрождаться из небытия, в то время как возрыдали мюриды братства аль-Кадирийя в молельном доме, оплакивая возвращение людей ко мраку язычества.
Глава 7. Вау
«В Сахаре есть три оазиса «Вау». Большой Вау, Москитный Вау[96] и Шелковый Вау. Последний из них — оазис затерянный. На него. могут набрести только заблудившиеся, что утратили надежду на спасение. Он напоит жаждущего и отчаявшегося и не спасет только того, кто на смерть вышел. Эти самые счастливчики, перед которыми он распахнул свои врата и кто гостеприимством, дарами его и прелестями насладился, сходятся в одной — что во всех своих снах не видали города, превосходящего его красотой и богатством. Ни разу еще не входил в него сын человеческий, чтобы не выйти оттуда с сокровищем на плечах, которое бы его от зависти к людям и желания смерти навек избавило. Правда, все они предостерегали также, что пускаться на поиски его бесполезно, и как только гость стены его покинет, в миг город исчезнет. Люди Сахары передают по наследству друг другу повесть о том, что поиски Вау ведутся уже несколько тысяч лет…»
1
Укрепления вокруг колодца обваливались трижды, но противоборство ветру не прекращалось.
Напор его не ослабевал много недель подряд. Волна за волной несли крупу и пыль целыми днями, потом ненадолго стихали и оборачивались прерывистым дыханием нестерпимой южной жары. А порой, бывало, успокоится ветер чуток — и взлетит столб плотной пыли в пространство. И висит себе, висит высоко в небесах, кружит, за вершины цепляется. Словно тучами окутает пики гор на несколько дней, а потом взорвется вдруг и пойдет валить волнами южными, одна за одной, и крутить все, что люди на ровном месте понастроили.
В этакую пору взбредет солнцу — палачу вечному промеж грязных туч голову высунуть да глазеть на несчастный народ — жалит, злорадствуя, а потом опять скроется. Люди равнины, однако, те, что вполне в состоянии с любой напастью примириться, любую беду перенести, кроме заноса колодца, предпочли бы на этот раз плети вечного палача зловредному ветру. Те, что ужасы жажды испытали на себе, принялись потихоньку садаку[98] — милостыню соседям да беднякам тайно раздавать, жертву приносить господу, чтобы утихомирил он безумство гиблого ветра в этом году.
95
96
97