Точно в назначенное время я явился в условленное место. Это было в Мюнхене, на Принц-Регентенплатц, № 16, на первом этаже, где жила сестра Адольфа Гитлера. На дверной табличке значилась фамилия Раубаль. Меня ввели в старомодно обставленную комнату. Немного спустя пришел и он. Первое впечатление разочаровало меня — в этом человеке среднего роста я не обнаружил ничего примечательного. На нем был поношенный темно-синий костюм. Узкие плечи и усики над верхней губой придавали ему какой-то бюргерский, филистерский вид. То и дело он торопливым движением руки откидывал со лба прядь волос. Потом я заметил на его плечах перхоть.
Предельно кратко я изложил ему свои соображения, сказал, что для разработки и производства современной гоночной машины моей фирме потребуются примерно два миллиона марок. Я выразил надежду, что при его возможностях и в интересах национального спорта он, видимо, смог бы собрать такую сумму. Гитлер очень внимательно выслушал меня. Затем встал, сунул руки в карманы брюк и несколько раз прошелся из угла в угол. Наконец он начал говорить. Обещал позаботиться о том, чтобы германская автопромышленность вновь стала конкурентоспособной на международном рынке. Внезапно, вытащив руки из карманов, он начал сопровождать свои слова какими-то дикими жестами. Забыв про гоночные автомобили, он с восторгом и фанатизмом, словно обращаясь к огромной аудитории, принялся толковать о своих грандиозных планах создания великогерманской нации.
Я слушал его не без некоторого удивления. Он показался мне фантастом, который никогда не достигнет своей цели. Но чем-то он меня увлек, и я почувствовал какую-то гипнотическую силу его взгляда. Мне пришло на ум, что многие из этих мыслей уже не раз обсуждались за нашим семейным столом, когда Гитлера никто еще знать не знал. Тогда речь шла только о «его величестве». Теперь же передо мной стоял человек, говоривший о себе самом так, как мои родные говорили о кайзере, чье имя произносилось только шепотом.
В заключение своих политических выкладок о предстоящем взлете немецкой нации под его водительством он не забыл упомянуть и про гоночные автомобили.
Сделав любезный жест в его сторону и вежливо кивнув, я пробормотал какие-то слова одобрения его планов, хотя считал их бесперспективными и ничуть не более реальными, чем прожекты, вынашиваемые в моем доме.
Гитлер обещал мне немедленно связаться с Берлином.
Полгода спустя я случайно узнал, что Гитлер находится в своей горной вилле близ Оберзальцберга. Я решил навестить его там, ибо от Берлина не получил ничего, что могло бы укрепить мои надежды на появление новых, более быстроходных спортивных машин. Я позвонил у садовой калитки, и передо мной вырос здоровенный детина. Впоследствии мне сказали, что это обергруппенфюрер СА Брюкнер. Он доложил обо мне своему шефу, и тот сразу вышел ко мне. С полчаса мы с ним прогуливались перед домом, беседуя почти исключительно о гоночных автомобилях.
Суть соображений Гитлера по поводу их производства можно было свести к одной фразе: «Ваша фирма получит деньги, как только власть будет в моих руках!»
После этого делового разговора он пригласил меня в дом. Там я познакомился с его ближайшими друзьями, рассевшимися вокруг изразцовой печки в баварском стиле. Все они были в приподнятом настроении. Их развлекал небольшого роста толстый мужчина по имени Генрих Гофман. Он распевал песенки и сам себе аккомпанировал на бандонионе[11]. Было очевидно, что в этом кругу он занимал привилегированное положение. Весело и умело рассказывал анекдоты, сыпля шутками и прибаутками, он потешал это общество, как заправский придворный шут. Я увидел Геринга, Геббельса, Брюкнера, Штрайхера, Рема, Гесса, Гиммлера. Функции дворецкого я псаря — у Гитлера было четыре немецких овчарки — выполнял будущий обергруппенфюрер СС Шауб. Как известно, через несколько лет Гофман был возведен в ранг лейбфотографа Гитлера с титулом профессора. Времени у меня было достаточно, и я не спеша приглядывался к своему окружению, особенно к хозяину дома. Как уже однажды в Мюнхене, я вновь обратил внимание на его бегающие глаза, колючие взгляды. Он много говорил, пожалуй, слишком много и очень громко. Присутствующие благоговейно смотрели ему в рот. Было совершенно ясно: здесь он господствует, не терпит никаких возражений и навязывает всем свое мнение.