— Кто ж это совершенство?
— Вам и фамилию знать нужно? Извольте, скажу: Черемисов.
— Бывший учитель Стрекаловых?
— Он самый.
— Я вам, Marie, не советовал бы принимать его у себя!
— Скорей я вас не приму, чем его, — слышите?
Генерал побледнел.
— Я, Marie, не к тому говорю. Он, — вы этого не понимаете, — он неспокойный господин, и за ним наблюдают. Ему, быть может, придется уехать отсюда..
— Это еще что за новости?.. Расскажите все до конца!..
— Довольно и этого. Я вижу, вы интересуетесь им.
— Не говорите так, глупо выходит. Я вам скажу: я могла бы его полюбить так, как никого не любила, но он меня не любит и… чего вы на стуле вертитесь?.. не полюбит никогда; я не его романа… Сегодня он был в первый раз у меня и был по делу, даю вам слово; значит, ревность ваша неуместна. Но за правду — правдой; говорите!
— Видите ли, Marie, этот господин Черемисов имел несчастие не понравиться Колосову, а тот (вы ведь его знаете?) ни над чем не задумается. Он написал князю Вяткину, и мне из Петербурга прислали самый хитрый роман, в котором герои — Черемисов и Крутовской. В этом романе есть все, чтобы молодые люди запутались в паутине: и лекции на заводе, и статьи в газетах, и неблагонадежность; одним словом, toute la toilette[45].
— И вы?.. — сверкнула глазами Ленорм, окидывая генерала презрительным взглядом.
— Не волнуйтесь и не перебивайте. Я сам не придаю никакого значения всему этому роману, но… on me forcent[46].
— Если вы честный человек, вы за них заступитесь.
Генерал пожал плечами.
Ленорм зорко следила за ним.
— Вы меня любите? — вдруг спросила она.
— Вы это, Marie, знаете лучше меня, люблю ли я вас…
— И очень? — нежно повторила она, кладя руку на плечо генерала.
— Очень, — повторил он за нею. и привлек ее к себе.
Она не противилась и позволила осыпать себя поцелуями.
— Так если ты меня любишь… ты их оправдаешь во что бы то ни стало!
— Marie, но я-то сам…
— Что ты?.. Ты ведь важное лицо! Что же ты молчишь?.. Дай слово.
— А если не дам?
— Если не дашь — я с тобой незнакома.
— Это последний ультиматум?
— Ты ведь меня знаешь… Милый мой, добрый мой, я тебя прошу…
Она бросилась к нему на шею; она ласкалась к генералу, как кошка, и он опьянел от этих ласк.
— Я жду ответа! — шепнула она.
— Будь по-твоему. С тобой и себя забудешь!
— Ну, теперь мир, и давай ужинать.
Во время ужина она много пила и весело хохотала. Под конец она опьянела.
Когда генерал ушел, Ленорм бросилась на диван и зарыдала.
— Что с вами, барышня? — спрашивала Надя, заботливо укладывая ее в постель.
— Ах, Надя, Надя, если б ты знала, что я за гадкая женщина!..
— Полно вам плакать, усните…
— Гадкая… а ведь могла бы быть другой. Счастливая ты, — ты честная, а я… я…
Она не договорила и уткнулась в подушку. Надя постояла около, тихонько перекрестила «барышню» и легла около нее на полу.
XLIV
Крутовской двое суток не был дома. Случайно встретился он в гостинице с двумя помещиками-степняками, ехавшими в Петербург закладывать имения, разговорился с ними и получил от них работу. Работа была спешная, надо было в два дня снять несколько копий с планов и написать множество бумаг, так что Крутовской на это время поселился поблизости у одного знакомого; по окончании работы он отнес ее степнякам, которые остались очень довольны и оставили Крутовского пить чай. Не прошло и четверти часа, как между новыми знакомцами, которых Крутовской видел первый раз в жизни, завязался горячий спор, затянувшийся за полночь. Спор был весьма оживленный, в котором Крутовской, чуть не с пеной у рта, доказывал несколько подвыпившим, крайне добродушным степнякам, что они ретрограды, которым одно место — Камчатка.
Добродушные и рыхлые, как тесто, степняки никак не могли с этим согласиться, так что Крутовской пуще злился и еще более старался их убедить. Дело, однако ж, кончилось тем, что он вместе с степняками напился и бережно был уложен одним из своих новых знакомцев на кровать в номере.
Крутовской проснулся поздно, с головной болью, и удивленно озирался кругом.
— Вы вчера, знаете ли, немножко того, — поспешил заметить с другой кровати добродушный степняк.
— И вы меня, вместо Камчатки, уложили в постель? — захохотал Крутовской.
— Да… Я и сам вчера хватил… только вы слабы: много ли выпили, а уж не могли лыка вязать, только и повторяли: в Камчатку, в Камчатку их! Мы вас и уложили. А горяченьки же вы, батюшка, очень горяченьки… Пыл, знаете ли, самый молодой. Я и сам прежде горяч был, когда в гусарах служил: бывало, чуть солдафон провинился — в морду его. Да и нельзя, я вам скажу, иначе; какая там эмансипация ни будь, а с нашим мужепесом, — это у нас так в губернии мужланов прозвали, — смеялся степняк, — одно спасенье — в морду!