— Похудеешь, — улыбнулся Крутовской, — дежуря по суткам на станции; я служу здесь, как видите по фуражке, багажным кассиром… Поскитался-таки… Через десять минут я свободен и тащу вас к себе пить чай… Впрочем, главного не спросил, — вы не дальше?..
— Нет.
— Остаетесь здесь? — обрадовался Крутовской.
— На целый год. Приехал обучать одного юношу.
— И прекрасно, значит, ко мне! Я вот только кончу свои государственные соображения насчет составления поезда. Идите в вокзал и ждите меня! — оборвал Крутовской и торопливо пошел отдавать свои приказания.
Черемисов поглядел ему вслед и пошел в вокзал.
Глеб знал Крутовского давно, еще в то время, когда он, молодой, блестящий офицер генерального штаба, бросил службу и поступил в университет. Отец Крутовского, старый боевой генерал и стоик, прервал всякие сношения с сыном после его отставки и не велел домашним произносить имени Володи. «У меня нет более сына!» — сказал он своей дочери, отворачиваясь и хмурясь, чтобы скрыть навернувшиеся, помимо воли его, слезы. «Не говори мне о нем… Я думал, он пойдет по следам отца… будет способный, дельный офицер, а он…» Старик не докончил и заперся в кабинете, в том самом, где, бывало, за картой, истыканной булавками, он с Володей, еще пажом, разбивал всех великих полководцев от Аннибала до Наполеона.
С тех пор блестящий офицер стал кое-как перебиваться уроками и статейками. Занимался он недурно, но неусидчиво; он больше все схватывал, чем изучал, все ему давалось легко, но зато и ничего он не знал основательно. К тому же его грыз литературный червяк. Он начал со стихов и под конец уже стал печатать небольшие критические статьи в маленьком журнале, где скоро сделался одним из деятельных сотрудников, писал много и скоро рассказы, статьи, компиляции. Приятели уже прозвали его «литератором» и считали, что он может быть не бесполезным рядовым в литературе, как в одно прекрасное утро начинающий литератор должен был оставить Петербург…
— Вот я и свободный гражданин! — весело засмеялся Крутовской, хлопая по плечу Черемисова. — Едемте чай пить. Люда дожидается!
— Какая Люда?
— Забыл сказать, — расхохотался Крутовской. — Людмила Николаевна, моя жена.
— Вы женаты? Вы, непоседа, беспокойный характер?
— Три года, сэр. В Угрюмове (слышали про такой городок?) сочетался законным браком. Уже и первенец есть….
— А литература как?
Крутовской нервно улыбнулся.
— Таланту мало. На большую вещь не хватает.
— Пробовали?
— Пробовал и недоволен. Или вы забыли меня? Я до сих пор норовлю луну за хвост поймать!
— И надеетесь еще?
— По временам.
Черемисов умолк. Видно было, Крутовскому не по нутру был этот разговор, шевеливший еще не совсем схороненные надежды…
— Однако едем. Я есть хочу! — заметил Крутовской.
Приятели вышли из вокзала и поехали.
— Эти четыре года, которые я прожил в Угрюмове, таки дали себя знать. В этих краях, хоть и благорастворение воздухов и обилие плодов земных, а с голоду умереть нашему брату, российскому cabaleros[2] с белыми ручками, весьма незатруднительно. Ну, и изощрялся, как бы прокормиться… Впрочем, надежда еще не покинула. Еще гложет червяк! — как-то печально добавил Крутовской.
— Три года, Черемисов, как зайца травили, и как травили! — рассказывал Крутовской. — Только что найдешь кустик тенистый, расположишься под ним и даже дерзкую мысль питаешь, что некоторым образом, как российский гражданин, находишься под сенью законов, как вдруг слышишь лай гончих, в образе смешных угрюмовских обитателей, и крики: ату его, ату!.. Ну и травили же!.. То — зачем учу попова сына? То — как смел тушить пожар? То — зачем длинные волосы ношу? Нравится? — смеялся Крутовской.
— Питались чем бог пошлет?
— Где уроки, где сочинение прошений, у одного сквайра здешнего чтецом был, ну и сатирический элемент выручал, статейки да корреспонденции подкармливали. Из-за них-то и травля была… умора!
И, говоря об этой «уморе», Крутовской хохотал как сумасшедший, точно без этой «уморы» жизнь для него представлялась действительно «глупой шуткой».
— Темперамент, как погляжу, все тот же. Без травли вам скучно станет.
— Именно скучно… Ну, теперь вас потрошить пора. Где вы обретались?
— Моя эпопея, Крутовской, видоизменение вашей. Жил в Архангельской, потом кончил курс, был учителем, бухгалтером, помощником начальника завода, письмоводителем у мирового судьи, гувернером у важного сановника, потом проехал в Вятскую губернию, оттуда опять в столицу и…