— Александр! Опять ты так говоришь!
— Как так говоришь! Я говорю прямо. Мы ведь не дети, чтобы нам с тобой в прятки играть. Жизнь сложилась такой колеей, что из нее не выйдешь, да и не к чему. Я тебя не стесняю, не стесняй и ты; я тебе уступаю, уступи и ты; мы оба нужны друг другу, и следовательно…
— Господи! За что ты меня наказал? — тихо проговорила Надежда Алексеевна, готовая заплакать.
— Полно, Надя, право, полно! Ужасно, как у тебя нервы слабы. Впрочем, я надеюсь, со временем нервы твои окрепнут, и ты перестанешь ныть и с данным положением свыкнешься. А главное, ведь ты сама, Надя, знаешь, что как ты там ни плачь, а дела не поправишь, — натура у тебя не такая, ну и привыкла, чтобы биск[50] был и разные дантели[51], значит нервничать лишнее. Мы ведь давно заключили конвенцию, по которой…
— Знаю, знаю! не говори дальше! — умоляла жена.
— А знаешь — и слава богу. Так утри свои глазки, — ей-богу, ты гораздо пикантнее, когда не плачешь! — и слушай: завтра надо ехать в Петербург; ты возьми с собой туалет; чего не хватит, сделаем в Петербурге у Изамбар. Вот на расходы возьми тысячу рублей, да Айканова сегодня же предупреди. Если нужно, дай ему денег на дорогу.
— Александр, замолчи! Не говори со мною таким тоном. Иначе я, право, не поеду.
— Ребенок! На что же он поедет, если у него нет денег?
— От тебя он не возьмет, он на свои поедет!
— Есть свои — отлично, а нет — ты дай, значит, возьмет не от меня, а от тебя! Церемонии между нами, право, лишние. Так к завтрашнему дню ты будь готова. Будешь?
— Буду.
— Вот и умница. Нечего, Надя, хмуриться. Если везде искать драму, то, право, на свете жить было бы невозможно. Мог бы я (ведь, кажется, мог бы?) драматические представления из своего положения устраивать, но я этого не делаю, а почему? — потому, Надя, что я более склонен к водевилю. Больших скандалов я враг. Иначе и мне бы пришлось Айкаиова застрелить на дуэли, самому зарезаться, а тебя оставить одну без бисков и дантелей безутешной вдовой. Натурально, я этого не сделаю. Пусть себе Айканов живет на здоровье, но дай жить и мне; я не хмурюсь, не ною, не ной и ты, а признай вполне status quo[52], не нарушай конвенции и собирайся ехать. Разве это не так?
При этих словах он звонко поцеловал свою жену в полные губы, примолвив: «Ты, брат, еще такая красавица, что целых две концессии мы с тобой получим!» — не без игривости потрогал Надежду Алексеевну за талию и вышел из ее комматы, сделав рукой прощальный жест.
Опять — как и всегда после подобных сцен — Надежда Алексеевна погоревала, поплакала, потом успокоилась, кликнула Дашу и приказала ей укладываться и попросить Айканова.
LIV
Когда Филат доложил Николаю Николаевичу о приезде Колосова, Стрекалов даже привскочил от удивления.
— Ты говоришь, Колосов? — переспросил он.
— Точно так-с, Александр Андреевич Колосов.
— Чего ему нужно? — недоумевал Николай Николаевич. — Проси в кабинет!
Через несколько минут Колосов входил в кабинет Николая Николаевича, приветливо кланяясь.
— Здравствуйте, батюшка, Николай Николаевич. Как можете? Все ли у вас в добром здоровье?
— Благодарю вас, Александр Андреевич, слава богу. Садитесь, пожалуйста.
— Сяду, вот сюда, к столу, сяду. Экий у вас, батюшка, кабинет славный какой! — добродушно говорил Александр Андреевич, закуривая сигару. — Тепло так и привольно. Такой именно кабинет, в котором и о деле поговорить приятно. Я, знаете ли, имею вам сообщить нечто интересное…
— Что такое?
— Вы, верно, слышали, Николай Николаевич, что земство уполномочило меня ехать в Петербург хлопотать о концессии на Грязнопольско-Тараканьевскую линию. Линия, как вы сами, вероятно, изволите знать, довольно длинненькая.
— Разве дело это покончено?
— Совершенно. Не угодно ли полюбопытствовать?
И Александр Андреевич не спеша полез в боковой карман своей шикарной темной жакетки, достал оттуда несколько бумаг и подал их Николаю Николаевичу. Стрекалов внимательно прочитал их и, возвращая обратно, заметил не без плохо скрытого сожаления:
— Да, дело обработанное…
— Именно обработанное. Вы совершенно верно заметили, Николай Николаевич. Признаюсь вам, писавши проект этот…
— Разве проект ваш?