— Знаешь ли, что ты говоришь? — вскрикнула Колосова.
— Ты, Надя, не маленькая, — продолжал тихо муж, — и знаешь, как себя держать, следовательно…
— Мне разрешается тайно иметь любовника? — с истерическим смехом перебила Колосова.
— …следовательно, моя жена сумеет вести себя так, чтобы в обществе на нее не указывали пальцами, — ласково и серьезно добавил Колосов, вставая. — Ну, до свидания, Надя; не плачь! Да пошли за Айкановым, ведь одной скучно! — повторил муж и быстро вышел.
«Экие смешные люди! Совсем жизни не понимают, — думал Колосов, садясь в коляску. — Непременно мелодраму разыгрывают, точно без нее нельзя наслаждаться жизнью! Ну, пой себе романсы вдвоем под кущей дерев, да только осторожно, прилично, ну и, конечно, чтобы детей не было…»
— Куда прикажете? — перебил эти мечты кучер.
— Пошел к князю Вяткину! — ответил Колосов, приветливо раскланиваясь в ответ на поклоны гостинодворских купцов и грязнопольских обывателей.
Надежда Алексеевна еще долго плакала, потом села за фортепьяно и кончила тем, что написала длинное письмо Айканову и звала его непременно прийти для важного разговора.
XI
В полуверсте от Грязнополья, на высоком, обрывистом берегу реки Быстрой, стоит небольшой каменный двухэтажный дом; он блестит новизной и, как видно, не без умысла построен вдали от людных улиц, чтобы обитатели его не могли стесняться либо неприятным соседством, либо уличными сценами. Особняк этот предназначался для помещения одной семьи; строитель, казалось, имел в виду устроить себе, на манер богатых англичан, уютное гнездо и более всего заботился о комфорте и удобствах; все было изящно, прочно и просто в этом доме.
И с виду особняк этот казался каким-то заезжим иностранцем пред грязнопольскими домами; выкрашен он дико-серой краской, везде чугун и камень, деревянные поделки — красного дерева; на окнах жалюзи и маркизы; у подъезда ни тигров, ни львов, ни швейцара: небольшие красного дерева двери заперты наглухо, и вместо тяжелой медной ручки на них блестит беленькая пуговка от электрического звонка; посредине — маленькая фарфоровая дощечка, на которой четкими буквами (не крупно, но и не мелко) вырезано имя хозяина этого уютного дома по-русски и по-французски: вверху — Н. И. Стрекалов, а внизу — N. Strekaloff; на фронтоне никаких эмблем и гербов; над воротами никакой надписи, — словом, ничего лишнего, затейливого, рассчитанного на эффект. Небольшой двор, выложенный цокольным камнем, тоже сиял чистотой и порядком, редкими в русских дворах; конюшни были не хуже иной гостиной, а людские службы à part[14], помещавшиеся в порядочном расстоянии от барского дома, глядели крайне опрятно. Двор был окружен каменною стеной, и калитка в ней (соединявшаяся с домом крытой галереей, уставленной цветами) вела прямо в большой сад, раскинувшийся на берегу реки.
Сад, как и дом и двор, обличал аккуратного хозяина: дорожки везде расчищены и посыпаны красным песком, клумбы расположены симметрично, а деревья подстрижены; на небольшой лужайке была устроена гимнастика: столбы, лестницы, гигантские шаги, а две красивые беседки, приютившиеся в зелени, назначались для отдыха; в одной из них, поставленной перед самой стеной, стояла американская качалка и токарный станок. По всему чувствовалось, что хозяин этих уютных мест совсем не заботился о красивых видах, иначе он непременно перенес бы беседку на самый край сада, на высокий, крутой берег Быстрой, так как с обрыва открывался красивый вид; внизу шумела Быстрая, впереди синел лес, вправо зеленели поля и луга и терялись, сливаясь с неясными очертаниями высокой горы.
Утро давно стояло над рекой, и жизнь на ней давно шумела, особливо на мосту, где мужицкие лошади с трудом подымали на крутой подъем взъезда тяжелые возы и, останавливаясь, протестовали против непосильной тяжести. Мужики сердились, кричали и ругались, и словно гул какой висел над рекой с той стороны.
Молча и точно свысока поглядывал каменный дом на мелкие людские заботипжи. Каменный дом еще спал, и ничто не могло обеспокоить сна его обитателей. Казалось, до него не долетал грохот жизни снизу, а если и долетал, то не мог пробраться сквозь толстые стены, тяжелые драпри, мягкие ковры и потревожить сна. Недаром же хозяин построил свой особняк за чертою города и недаром же вымостил довольно порядочное расстояние перед домом торцовой мостовой.
Ровно в девять часов (ни минутой позже) к подъезду подкатили дрожки, и ровно в девять часов (ни минутой раньше) из дверей вышел Николай Николаевич Стрекалов и поехал на завод, по направлению к реке. С отъездом хозяина скоро проснулась и хозяйка, и на дворе началось движение. Рыжий лакей медленно проходил из людской к дому, меланхолически потирая очень большой нос и бакенбарды рыже-огненного цвета; из дома выбежала востроглазая брюнетка-горничная и, остановив лакея посреди двора, сказала: