— Да, батюшка, земство дело нешуточное; смело можно сказать: эра новая, — и перекреститься! С земством можно много чего сделать: банки завести, рельсовые пути проложить, школы, газ, водопроводы, да всего и не перечтешь!.. Новым, свежим повеяло на нашу бедную Америку! — весело говорил Стрекалов.
— Денег только разве мало, ни у кого нет, — скромно вставил Колосов.
— И деньги будут, если наш брат помещик поймет, что без технических знаний да с жизнью не по карману — ему капут. — Николай Николаевич сделал при этом энергический жест и показал рукой на пол. — Рабочий после реформ не одумался, разорен, рук много и дешевы; теперь только не зевай и пользуйся временем, дело можно делать! А делаю я дело — у меня народ сыт!
Стрекалов говорил с жаром и видимым убеждением, и Александр Андреевич не без зависти глядел на этого свободно трактующего богача, у которого такой дом, такие лошади, такие сигары…
— Вам бы и помочь делу! — промолвил Колосов.
— Куда нам?! — усмехнулся Стрекалов, хотя довольное лицо ясно говорило, что Николай Николаевич не прочь…
— Вообрази, Николай, кого хотят выбрать? — вставила слово Стрекалова. — Я уверена, ты даже и не поверишь…
— Я, Настенька, всему поверю. Скажи, что выберут полицейскую каланчу, и тогда поверю… Кого же?
— Князя Вяткина!
Стрекалов даже осердился.
— Не может быть? — обратился он к Колосову.
— Говорят, и шибко…
— Да неужели, Александр Андреевич, наша, soit disant[19], джентри не ведает бо, что творит?
— Я сам только что говорил об этом Настасье Дмитриевне…
— За титулы, что ли, его выберут? — громко горячился хозяин. — Ведь на титулы, — пора бы это понять, — нынче смотреть нечего! Я всего отставной гвардии поручик, как видите, не велика птица, — усмехнулся Николай Николаевич, — и, как знаете, не жалею, что не генерал. Теперь не генералы нужны, а деньги да ум; генералы нынче на бирже стоят слабо, а билеты выигрышного займа крепко. Вот что, батенька!
«Погоди, как провалишься на выборах, тогда и узнаешь: слабо ли стоят у нас генералы!» — подумал Колосов.
— Я вот сам работаю иногда на заводе, могу за любой станок стать и горжусь этим; вначале у меня были крохи, а теперь состояние. И обязан этим кому? Одному себе! По передним спины не гнул! Натура не такая, не выдержала бы… не гнется!
Карие глазки Николая Николаевича блестели ярко, быстро бегая по сторонам. Он говорил, не останавливаясь, скоро, возбужденно…
— Да не может быть, Александр Андреевич? Неужто выберут князя? Правда, большинство избирателей — помещики, но все-таки… c’est trop fort![20]
— Разве на наших можно положиться! — заметил Колосов.
— Да, трудновато!..
— И даже очень! — многозначительно проговорила Стрекалова, уходя из гостиной.
Стрекалов поднялся с кресла и быстро заходил по комнате. Потом несколько фамильярно подхватил Колосова под руку и повел в свой кабинет. Кабинет был в стрекаловском вкусе — прост и полон удобств: дубовая, прочная мебель, обитая черным репсом, посреди — большой рабочий стол, заваленный планами, чертежами и брошюрами, далее конторка со счетами и бумагами, исписанными цифрами; еще стол с моделями разных зданий и фабричных и земледельческих машин, по стенам карты, планы стрекаловских фабрик и домов, портреты Уатта, Франклина, Стефенсона, Модслея и других знаменитостей, а в углу большой шкаф с богатой библиотекой.
Они уселись, закурили сигары и заговорили. Стрекалов настоятельно доказывал необходимость не стесняться «сословными перегородками», требовал земству более простора, «чего при ловкости можно достигнуть», и беспощадно рисовал картины одна мрачнее другой.
— У нас нынче голод, а вследствие того — недовольство! Следует и об этом подумать, Александр Андреевич! Ведь вы человек влиятельный! Неужели вы допустите благое дело погибнуть, поручив его вначале Вяткиным?
Стрекалов долго говорил на эту тему и говорил увлекательно, энергично, резко. Колосов слушал со вниманием и одобрял, повторяя: «Да, картина непривлекательная!» — хотя непривлекательность картины нимало его не смущала.
— Мало того, мало! — горячился Николай Николаевич, — скажите — ужасная! Ведь допускать голод, значит, — понизил голос Стрекалов, — значит скорыми шагами приближаться к брожению умов. Сегодня он, — указал Николай Николаевич пальцем на улицу, хотя улица была пуста и его не было, — сегодня он милостыню просит, завтра — красть начнет, а послезавтра и на нас с вами, если встретит в глухом переулке, занесет свою дрожащую от голода руку.