Такое быстрое, трагическое развитие похождений этого ужасного таинственного незнакомца, имя которого — он, не особенно испугало Александра Андреевича, и хотя он внимал Стрекалову не без приличного участия, тем не менее про себя таки подсмеивался и даже не был бы в большой претензии, если бы не только «послезавтра», но даже и сегодня этот мифический «он» занес «в глухом переулке свою дрожащую от голода руку» на почтенного хозяина.
Переждав паузу, во время которой Колосов успел закурить новую сигару из ящика Стрекалова, Николай Николаевич продолжал:
— Голодные люди, как нас учит история, самые опасные люди в государстве; кто сыт, тот консервативен. А у нас еще скрывают голод, и разные господа поют о всеобщем благоденствии. Не скрывать надо это бедствие, а по мере сил истреблять его, строить железные дороги, поощрять заводы, не жалеть денег на приюты и больницы; жертвовать нужно и дворянам и купцам, жертвовать пока немногим, чтобы потом, быть может, не в далеком будущем, — совсем понизил свой голос Николай Николаевич, глядя на собеседника в упор, — не пришлось бы пожертвовать большим и, умирая, знать, что дети наши будут образованные пролетарии, а следовательно, и утописты. Вот, почтеннейший Александр Андреевич, мое искреннее мнение, и вот чего не понимают наши Вяткины, помогающие недовольству своими бессмысленными мерами… Нынче палкой управлять нельзя, а надо изыскать иные, более мягкие, хотя по результатам и более действительные способы, и тогда он поймет, что завидовать нечего и что сегодня он наг, а завтра сам может есть с серебряной тарелки и курить хорошие сигары.
— Не хуже этих! — засмеялся Колосов, показывая на стрекаловские londres[21].
— Именно… не хуже!.. А то у нас, Вы только вспомните недавнюю историю…
Александр Андреевич вспомнил, и так как при этом воспоминании ничего не почувствовал, то пожал только плечами, а Николай Николаевич так яростно плюнул на чудеснейший американский ковер под ногами, что Колосов не без удивления взглянул на оплеванное место.
— Ведь пятьдесят человек из края ушли. Пятьдесят рабочих сил, пятьдесят рабочих единиц, которые на поле или фабрике принесли бы и хозяину и себе пользу на пятьдесят тысяч! А сколько бы у этих пятидесяти единиц было бы детей и, следовательно, новых рабочих сил?!.. — горько сокрушался Николай Николаевич о «рабочих единицах».
У Колосова не было ни фабрик, ни обширных земель, а потому не было повода и ему сокрушаться о потере «пятидесяти рабочих единиц»; но тем не менее и он не желал отстать от собеседника и, видимо, попадал в его тон; он тоже хотел бы «большей независимости земских функций», он тоже жалел о потере «пятидесяти граждан», хотя надеялся, что «колонизация зато выиграет»; он тоже поощрял «устройство в Грязнополье водопровода и газа» (хотя воды он и не пьет, но зато, — вспомнил Колосов, — можно безопасно возвращаться по ночам из клуба); он шепотом передал Николаю Николаевичу о недавнем событии в одном земском собрании и даже заявил сожаление, что в «числе гласных мало представителей крестьянского сословия».
— Об этом, так по крайней мере мне кажется, жалеть нечего, Александр Андреевич. Хотя наш русский мужик не глуп, особливо в таком деле, где может вас надуть, но тем не менее, согласитесь, задача цивилизации для него то же, что китайская грамота.
Конечно, Колосов согласился, хотя не без некоторого приличного колебания и заявления о «задатках в русском народе».
Впрочем, и Николай Николаевич признавал «задатки», хвалил сметливость, и терпение русского человека и объяснил, что он, Николай Николаевич, «честный его друг, но не слепой народник и смотрит беспристрастными глазами».
— Стали шибко пьянствовать последнее время! — говорил Николай Николаевич. — Ну, и честность хромает. Я, например, своим рабочим плачу хорошо и аккуратно; отработал неделю — и получи сполна деньги, если штрафов нет, а он все же норовит что-нибудь у вас стянуть… Нет у них этой немецкой выдержки, этого западнического уважения к чужой собственности… Индивидуализма нет! И долго всего этого ждать, если не возьмемся мы сами за ум!
Немало еще говорили наши знакомые и говорили оба более или менее в либеральном духе. Колосов окончательно убедился, что Стрекалов не прочь от председательства и что, пожалуй, «заговорит, шельма, грязнопольцев, падких до речей», а Стрекалов и в самом деле, ввиду возможности выбора Вяткина, не отказался бы от случая приложить к делу «мягкие, но более действительные способы» к успокоению умов. А кроме того, приятно быть во главе либерального учреждения и, по выражению Стрекалова, «дело делать», ну и три тысячи — вещь не лишняя.